Пыль на заросшей дорожке ползла лениво, будто не торопилась раствориться в июльском воздухе. Михаил выключил мотор старой «Волги» у покосившегося серого забора, но не спешил открывать дверь. Он просто сидел и слушал, как утихают последние колебания двигателя.
Пятнадцать лет он не смел ступить сюда. А сейчас приехал. Почему? Сам себе объяснить не мог. Наверное, чтобы поставить точку там, где не было даже запятой. Или просить прощения, которое просить уже поздно.
Дожил, пробормотал он, смотря сквозь мутное стекло. Всё-таки вернулся.
Когда он повернул ключ и тишина накрыла мир, деревня дышала пряной травой, запахом старых досок, эхом юности. С дальнего двора донёсся лай. Кто-то хлопнул калиткой. Михаил всё не решался выйти, будто за дверью его поджидала сама жизнь, которой он давно не принадлежал.
Вспышками памяти всплыла та, кого нельзя забыть: у калитки стояла Валя, махала рукой. Он обернулся на прощание всего раз и застал её взгляд: спокойный, немного грустный, будто она уже знала, что дороги назад не будет.
Вернусь тогда он хотел верить.
Но не вернулся.
Он наконец открыл дверь, вздохнул глубоко. Привычным движением поправил воротник, хотя в этом не было нужды. Колени предательски дрожали. «Вот смехота, мысленно усмехнулся он, шестой десяток, а своё прошлое страшней любой беды».
Калитка та самая! теперь не скрипела. Значит, кто-то смазал петли. Валя всегда ворчала: «Железо скулит как простуженный. Купи маслёнку, Миша!» Так и не купил.
Двор почти тот же: яблоня согнулась ниже, дом стал будто меньше, ветхий. На окнах светится белыми чужое кружево не те занавески, что когда-то гладила Валя.
Он пошёл к кладбищу. Там хотел сказать всё, что накапливалось долгие годы то, что годами оборачивалось на душе горечью, бессонными ночами.
Он застыл.
Из-за тонкой берёзы смотрела рыжая собака с белой грудкой. Те самые золотистые глаза. Разве можно спутать их хоть с чем-нибудь на свете?
Жучка?… прошептал он.
Собака не бросилась навстречу. Лишь смотрела выжидающе, укоризненно, будто спрашивала: «Долго же ты шел». В её взгляде было столько узнавания и терпеливого ожидания, что Михаил почувствовал, как что-то сжалось внутри.
Жучка не двинулась, не лаяла. Только молча ждала. Валя всегда шутила: «У нас Жучка настоящий провидец в душу людей заглядывает!»
Господи, милая, да ведь ты же, кажется, не должна быть жива…
Собаки столько не живут.
Но Жучка плавно поднялась, подошла ближе, ткнулась в его ладонь носом. Не упрекает, не обижается просто признаёт: «Поздно, но я помню».
Помнишь меня, Жучка, одними губами спросил он, и в ответ услышал тихий сдавленный всхлип.
Присел у заросшей оградки, глядя в собачьи глаза. Прости, Валя, прости за страх и за то, что выбрал убегать. Прости за пустую жизнь и суету, за то, что не хватило духу быть рядом.
Он говорил долго, взахлёб, будто боясь, что это последнее его слово. Про работу без смысла, про женщин, оставлявших после себя равнодушие, про вечные отговорки то времени мало, то храбрости нет, то сердце уже привыкло быть не здесь.
Потом он пошёл в дом теперь не один. Жучка трусила следом, приняла его по-своему: не с радостью, но без злости.
Хлопнула дверь.
Кто здесь? спросил строгий женский голос.
На крыльце женщина лет сорока. Тёмноволосая, с настороженными глазами. Лицо Валино.
Я Михаил, неловко произнёс он. Тут когда-то я
Я знаю, прервала она. Анна. Дочь. Вы не помните?
Анна. Валина дочь. Недобрый огонёк в глазах, как несказанные письма.
Она спустилась, и Жучка метнулась к ней, уткнулась в ногу.
Полгода как мамы нет, сказала Анна глухо. А вы где были? Когда она ждала? Когда болела? Когда верила, что вы приедете?
Казалось, эти слова били сильнее пощёчины.
Я правда я не знал…
Анна усмехнулась просто и жёстко. Мама ваши письма берегла. Все адреса знала наизусть. Вам найти бы пять минут. Вы просто не искали.
Было нечего сказать. Сначала писал, потом всё реже. Потом и вовсе письма растворились в рутине, в чужих заботах и ночных возвращениях в чужую квартиру. Валя отбилась, как летняя гроза накрыла и ушла.
Она… долго болела? с трудом выдавил Михаил.
Нет. Просто сердце. Надорвалось ждать.
Эти слова были сказаны спокойно, и поэтому страшнее.
Надрывно заскулила Жучка. Михаил прикрыл глаза ладонью.
Мама просила передать: если Миша вернётся скажи ему, что не держу зла. Я всё понимаю.
Понимают все вокруг кроме нас самих.
А Жучка? прошептал он. Почему она здесь?
Она каждый день ходит на кладбище. Сидит у могилы. Никого не ждёт просто по-своему хранит память.
Вечер прошёл молча. Анна рассказала: медсестра, замужем и не замужем одновременно, детей нет, только Жучка для неё теперь всё родное.
Можно пожить пару дней? Не получается уехать сейчас…
Анна смотрела долго.
А потом исчезнете?
Не знаю…
Он остался. На день. На неделю. Анна больше не спрашивала поняла, что сам Михаил ответа не знает.
Он перебирал забор, подкладывал доски. Вода из колодца тянулась ведром, занозы в пальцах нудели. Но вдруг наступало внутри не боль, а тишина.
Жучка через неделю сама подошла, легла к ногам. Это был её знак. Анна заметила, сказала:
Простила вас.
Михаил смотрел сквозь окно: дерево, дом, собаку. Всё дышит воспоминанием.
А ты?.. только шепчет.
Анна замешкалась. Я не мама. Мне тяжелее. Но попробую.
Жучка вставала раньше всех. Уходила поутру к кладбищу, и Михаил не сразу понял: собачья верность иной раз крепче, чем человеческая. Люди придумывают себе оправдания, собаки хранят и ждут.
С тех пор, как мамы нет, она идёт туда каждый день. Ложится и просто лежит. Как боль рядом с сердцем, призналась Анна.
Наступил грозовой, тягучий день. Дождь молотил по крышам. Вечером Анна всматривалась в темноту:
Нет Жучки Она всегда к ужину возвращается.
Михаил вслушивался в грохот воды его голос затерялся в шуме. Наверно, где спряталась Но сам не очень верил.
Она же старая, Анна сжала подоконник. Если простудится
Дай зонт, уже торопливо сказал Михаил. Если она там сам заберу.
Анна принесла лёгкий синий зонт в ромашках. Фонарик. Михаил шагал по размытой глине, ругался про себя: Ну и старый дурак, вот допрыгался
Калитка хлопала на ветру. Он вошёл и увидел.
Жучка лежала у деревянного креста. Мокрая, выдохшаяся, не желала отходить ни на шаг.
Девочка, Михаил опустился рядом, схватил собаку за шею. Прости Мамы нет, но я остался.
Он завернул её в куртку, поднял, понёс сквозь бурю. Сейчас не возраст, не боль, не страх. Только долг, который не измерить ни рублями, ни годами.
Всю ночь сидел у печи, грея Жучку. Анна принесла молоко пёс чуть попил.
Она простудилась?
Нет, вздохнул Михаил. Просто устала
Жучка прожила ещё две недели. Всегда рядом будто не хотела выпускать из виду ни его, ни дом. Он видел, как она угасает, но в этих днях было больше тепла, чем в его прошлой жизни.
Утром Жучка спустилась к крыльцу, опустила морду на лапы и ушла тихо.
Похоронили её рядом с Валей. Анна не возражала мама бы обрадовалась такой соседке.
Вечером она вручила связку ржавых ключей.
Мама хотела бы, чтобы вы остались.
Михаил смотрел на ту самую скрипучую железяку раньше его, теперь снова его.
А ты-то как? спросил устало.
Анна выдохнула. И примиренно улыбнулась:
Дом не должен пустовать. И… мне нужен отец.
Слово отозвалось в самое сердце.
Хорошо. Я останусь.
Через месяц городскую квартиру продал. Переехал. Чинил крышу, копал грядки, разговаривал с прошлым с Валей, с Жучкой, с собой.
Иногда ему казалось: они слушают. И становилось так спокойно, как не было давно… Очень давно.
