Слушай, сижу и вспоминаю вот был момент у Михаила… Представь: приехал он в забытое село где-то под Тулой, весь в сомнениях. Из москвича своего двигатель ещё подёргивается он не спешит выйти, только сидит, в дверь руками упёрся. Пятнадцать лет не показывался в этих краях, а теперь вот решился, сам толком не понимает ради чего. Может, поговорить наконец, или, не дай бог, прощения попросить, которое уже никому не нужно.
Ну вот, Мишка, приехал. Дожил, старый дурак, бормочет под нос, глушит мотор, а как тишина навалилась сразу этим ароматом сена, старой яблони, вся жизнь перед глазами: и лай соседской собаки где-то на отдалении, и как калитка скрипнула всё родное и будто чужое одновременно.
Он никак не решится выйти страшно встретиться с этими воспоминаниями. Ведь до сих пор стоит перед глазами, как Валя махала ему на прощание у ворот. А он обернулся раз только один видел, что она больше не машет, а смотрит, наклонив голову, будто уже всё прощает.
Я вернусь! крикнул он тогда. Не вернулся.
Выползает, значит, из машины, ворота поправил, и колени чуть не подкосились. “Смешно, шестьдесят два года, а дрожишь как мальчишка, будто наткнёшься на что-то страшное”, прокручивает мысленно.
Калитка теперь не скрипит видно, кто-то смазал как следует. Валя ведь вечно ворчала: “Миша, купи маслёнку, ну невозможно же слушать этот скрип”. Всё некогда было.
Во дворе почти всё как раньше разве что яблоня осунулась к земле, да дом стал тише, старее. Занавески чужие не те, что Валя вешала.
Идёт Михаил по знакомой дорожке к кладбищу сказать всё, чего пятнадцать лет не мог выговорить. И тут остановился, как вкопанный. За берёзой на него смотрит рыжая собака с белой грудкой глаза прямо золотые, как он её раньше называл. Не просто похожая, а та самая Шельма.
Шельма?.. еле слышно выдохнул.
Она не бросилась, не зарычала просто смотрит, будто спрашивает: “Где ты был? Мы ждали тебя”.
Михаил застыл, дышит тяжело. Шельма только тихонько поднялась, подошла, понюхала руку и отходит в сторону: мол, не обиделась, просто поздно пришёл.
Помнишь меня, говорит, даже не спрашивая. А она тихо поскулила.
Сел он у плиты на кладбище и шепчет: “Валечка, прости меня. За всё за трусость, за то, что сбежал, за эти бессмысленные командировки по России, за сердце пустое”. Рассказал ей, как жизнь прошла ни к работе душа не легла, ни к другим женщинам, а телефон Валин так и не смог набрать. Всё не хватало то времени, то храбрости.
Обратно идут вдвоём Шельма за спиной: мол, раз вернулся, значит, прими обратно, без упрёков, но и не по-дружески сразу.
У дома хлопнула дверь, на пороге женщина лет сорока, волосы в хвост, лицо строгое, хотя глаза мамины, Валины.
Вы кто? сухо спрашивает.
Михаил, мнётся он, я тут раньше…
Я знаю, перебивает. Анна я. Дочка Вали. Не узнали, да?
Анна дочка от первого брака, смотрит глаз в глаз, будто больно ей даже говорить.
Сошла по ступенькам, Шельма рядом сразу съёжившись.
Маму полгода как похоронили, говорит, а вы где были? Когда она болела? Когда ждала? Когда ещё надеялась?
Он чуть не провалился сквозь землю. Слов нет.
Я не знал… выдавил.
Не знали? усмехнулась. Мамины письма все хранились, адреса ваши в шкафу лежали. Знать бы хотели нашли бы.
Он молчит, не знает, что сказать. Только спрашивает, заикнувшись:
Она болела?
Нет. Сердце устало ждать.
И тут Шельма тихонько воет, и Михаил сжимает кулаки.
Последнее, что мама сказала: Если Миша вдруг вернётся передай, я не сержусь. Я всё понимаю. Понимала она всегда, а ты никогда.
А почему Шельма на кладбище была?
Анна вздохнула:
Она туда каждый день ходит, к маме. Ложится и ждёт.
Вечером ужинали молча. Анна рассказала медсестрой работает, замужем была, но не сложилось, детей нет. Зато Шельма единственный кто остался.
Можно останусь на пару дней? спрашивает Михаил.
А потом опять исчезнете?
Не знаю Правда, не знаю.
Остался на неделю, потом на две. Забор подлатал, воду таскал, доски перекладывал уставал жутко, а на душе как будто потеплело, что ли. Шельма только через неделю к нему подошла, легла рядом всё, прости.
Она вам всё простила, говорит Анна.
Михаил смотрел на дом в нём всё ещё жило тепло Вали.
А ты? Простишь? спрашивает тихо.
Анна голову опустила, долго молчала:
Я не мама. Мне сложнее. Но попробую.
Шельма каждое утро ранней встаёт, куда-то отлучается. Михаил сначала не обращал внимания потом понял: она всегда идёт на кладбище.
Всегда там, рядом с могилой лежит, объяснила Анна. Как память мамина.
У собак память крепче человеческой, ничего не выдумывает. Просто любит и ждёт.
Однажды ночью ветер, ливень, дерево клонится, Анна бледная: “Шельмы до сих пор нет, всегда к ужину возвращается”. Михаил бросается под ливень фонарик, старый зонт с ромашками. Идёт через грязь, ковыляет, суставы трещат.
Открывает калитку Шельма у могилы, вся мокрая, не шелохнётся. Присел рядом, куртку снял, её закутал, на руках донёс домой. Она не сопротивлялась, просто устала. “Она не больна, говорит Анне, просто жить устала”.
Шельма прожила ещё две недели, тихо и рядом. Засыпала уже утром, у крыльца, голову на лапы. Михаил нашёл её первым похоронили рядом с Валей. Анна сказала мама бы так хотела.
Вечером даёт ему ключи:
Думаю, мама хотела бы, чтобы вы остались. Мне нужен отец.
“А ты хочешь, чтобы я остался?” спрашивает Михаил.
“Хочу”, выдохнула она.
Через месяц городскую квартиру продал, в село переехал совсем. Всё делал понемногу: грядки копал, крышу правил. По вечерам разговаривал с Валей и Шельмой на кладбище рассказывал, как день прошёл, что посадил, кого в магазине встретил. И спокойствие возвращалось потихоньку, как весной трава.
Вот так вот Жизнь ведь иногда даёт второй шанс не со всеми, не всегда, и за него дорого платишь, но когда он выпадает, главное не прошляпить.
