Миллионер притормозил на заснеженной улице… и не мог поверить глазам
Тормоза моего «Мерседеса» заскрежетали на гололёде, словно отчаянный крик, и на секунду Хамовнический район замер в хрустальной тишине. Я, Семён Сергеевич Волков, не стал ждать полной остановки открыл дверь и выскочил наружу, будто меня вытолкнула невидимая рука. Ветер с лютой силой хлестал по лицу, взъерошив седые волосы, задувая под ворот шерстяного пальто, но мне было всё равно. Не заботился я и о том, как дорогие турецкие ботинки тонули в грязном снегу и ледяной жижи. Я увидел кое-что в свете дрожащего фонаря нечто, не вписывающееся в упорядоченную, пафосную ночь, которой, как мне казалось, я управлял.
Эй! Не двигайтесь! закричал я, голос мой задрожал: тут была и власть, и страх.
Посреди дороги, как две точечки жизни, готовые угаснуть, они стояли: две одинаковые девочки, лет четырёх, держась за руки. Не плакали, не бежали, не просили помощи просто жались друг к дружке, не шелохнувшись, будто холод уже научил их: движение роскошь.
Меня заморозила не вьюга, а то, во что они были одеты: винные шерстяные платьица с круглыми воротниками, тонкие носочки, коричневые ботинки явно малы. Без шапок, без пальто. Взрослых вокруг нет. Лишь два крошечных тела, немного сохранённого достоинства и море одиночества в глазах.
Я опустился на колени перед ними, почти не почувствовав боль от удара о твёрдый асфальт.
Спокойно, спокойно… прошептал я, срывая с себя пальто дрожащими руками. Я не причиню вреда. Я… вам друг.
Укутал их в тяжёлую ткань. Ощутил ледяную кожу и приступ ужаса слишком холодные, слишком лёгкие. Одна из девочек подняла взгляд. Маленькая родинка у подбородка. И тогда мир рассыпался.
Серые глаза с зелёными искорками у зрачков те самые, что я каждый день видел в зеркале. Глаза, которыми смотрела на меня когда-то моя мать. Глаза, что принадлежали прежде всего Ксении.
Ксения. Моя дочь. Та, которую я выгнал из жизни пять лет назад жестокой, окончательной фразой в тот день, когда она переступила порог особняка, взяв за руку бедного парня и улыбнувшись так, будто стала свободной.
Мама? тихо спросила девочка с родинкой.
Я почувствовал, как дыхание оборвалось. Слёзы закипели в глазах горячие, нелепые среди холодного снега.
Нет, малышка… я не мама, выдавил я, сдерживая рыдание. Но мы её найдём. Где мама?
Вторая девочка, смотревшая с недетским недоверием, показала на зелёный рюкзак, наполовину утонувший в снегу невдалеке. Я поднял его он был пугающе лёгким. Развязал застёжку. Никакой еды, ни воды… только грязные носочки, сломанная игрушка, конверт и смятая фотография.
Фотография больно ударила: я, двадцать лет назад, с густыми чёрными волосами, самодовольной улыбкой, держу на руках маленькую Ксению перед огромной ёлкой.
Дедушка… прошептала девочка без родинки, глядя не на фотографию, а на меня.
Это слово прозвучало так естественно, будто она говорила его тысячу раз. Я застыл. Если в мире была правда она не в нулях на счёте и активах, а в этот миг, когда фамилия, могущество, империя сжались до единственного унизительного звания дедушка.
Шофёр, Пётр, подбежал под хлёстким ветром, чуть не лишившись зонта.
Семён Сергеевич! На земле-то сидеть простудитесь…
К чёрту здоровье! крикнул я, подхватив девочек. Они были такие лёгкие аж больно. Открывай машину! Полный обогрев! Быстро!
В «Мерседесе» пахло кожей, роскошью, отдалённостью. Тепло ползло из вентиляции, девочки на секунду задремали, издав общий вздох словно во внезапной безопасности.
Домой, велел я, но слово застряло в горле. Какой дом? Мраморный и немой? Тот, что прогнал мою дочь?
Я посмотрел на рюкзак, на конверт. На нём аккуратный почерк, тот, что я готов был запомнить навсегда: «Папа».
Сорвал печать. Почерк дрожал, будто писал человек с замёрзшими руками и мало времени.
«Папа, если ты читаешь это значит, случилось чудо. Ты хоть раз посмотрел вниз. Мои дочери, твои внучки Варя и Надя живы. Не прошу прощения. Артём, мой муж, умер полгода назад. Рак. Всё потратили. Продала машину, украшения, квартиру. Неделями спим по приютам. Последние ночи на улице. Совсем нет сил. У Нади тяжёлая простуда, у Вари нет обуви. Я три недели ждала тебя. Видела каждую пятницу, как проезжаешь. Ни разу не посмотрел. Придётся оставить девочек на твоём пути. Пусть лучше вырастут с дедом, который, может, и не любит их, чем замёрзнут у меня на руках. Пожалуйста… спаси их. Ксения.»
Письмо выпало из руки и упало на пол, как смертный приговор. «Так устала… холод в костях.» Я понял смысл с убийственной ясностью: переохлаждение. Ксения не пошла просить о помощи. Ксения сдавалась.
Пётр! взвыл я, ударив кулаком по стеклу. Разворачивайся! Сейчас же! Моя дочь гибнет!
Девочки вздрогнули от страха. Я посмотрел на них, пытаясь сделать голос мягче, хотя внутри рушился.
Милые… скажите, куда ушла мама?
Она сказала… она сказала играть в прятки, прошептала Надя. Что спрячется на каменной скамейке… за чёрной калиткой… а ты водишь.
Я знал это место. Три переулка. Три переулка между жизнью и смертью.
Машина проскользила по краю гололёда. Я сжал письмо, как верёвку над пропастью. Приехав, не стал ждать кинулся в парк, ветер обрывал дыхание, лёгкие жгло. Нащупывал в темноте со скамейкой, увидел белое пятно: мешок с одеждой? Нет… не может быть…
Пал на колени, начал лихорадочно сбивать снег. Ксения свернулась в позе эмбриона, без пальто, в дырявом свитере. Кожа как серый мрамор. Ресницы обледенели.
Ксения! закричал я, встряхивая. Дочка! Проснись!
Тишина. Жёсткое тело. Крёстная тишина, будто мир насмехался.
Снял пиджак, накрыл ею, начал растирать руки, как будто мог разжечь тепло голой силой. Приложил ухо к груди. В ветре уловил биение сердца медленное, мучительное, но настоящее.
Пётр! крикнул я с животным отчаянием.
Вдвоём подняли её и она была пугающе лёгкой. Я почувствовал ребра дочери сквозь мокрые одежды и стыд сжёг сильнее холода: пока я накапливал она теряла.
В машине, близняшки закричали увидев маму без сознания.
Мама! позвала Надя.
Она не умерла, солгал я твёрдо, будто молил. Не уйдёт.
В приёмном покое фамилия моя открыла двери с той же лёгкостью, с какой раньше их запирала. «Голубой код. Тяжёлое переохлаждение.» Я сидел в коридоре с девочками, и в первый раз власть оказалась бессильной перед писком монитора.
Когда врач вышел, облегчение длилось секунду.
Она жива, сказал доктор. Но в критическом состоянии. Серьёзные повреждения. Пневмония. Следующие 48 часов решающие.
Я смотрел на Варю и Надю, они спали на коленях. Тёмные круги под серыми глазами обвинение. Неожиданно появилась Елизавета Семёновна, старая няня, обняла девочек с той нежностью, что я не мог им дать.
Я впервые по-настоящему разобрал рюкзак как человек, открывающий чужую судьбу. Нашёл тетрадку долги, суммы: продан мамин перстень 11 тысяч рублей; гитара 4 тысячи рублей. «Артём скончался». «Нас выкинули». «Сказала, что мы феи, а феи не едят».
Я захлопнул тетрадку, чувствуя тошноту. У меня девять нулей на счете, а дочь продала кольцо ради еды.
С утра по адресу из судебной бумаги отправился на окраину, к старой пятиэтажке у станции Пролетарская. Спустился в сырой подвал, постучал в рассохшуюся дверь. Соседка сказала фразу, окончательно меня сломавшую:
Блондинку месяц назад полицию вызвали, выгнали всем подъездом. Девочки кричали.
Она передала коробку с рисунками. Я разглядывал их, трясясь в машине. На одном мужчина в костюме и короне: «Дедушка-царь спасает маму». От этого рисунка жгло глаза.
А потом я нашёл уведомление об эвакуации. Прочитал заголовок и кровь в жилах застыла.
«ГК «Гранат», дочерняя компания Волков».
Моя компания. Моё имя. Моя политика «очищения активов». Мои бездушные приказы, без имён. Я выгнал дочь… а самое страшное то же делал сотнями, тысячами семей, будто сметал мусор.
Вернулся на ту самую парковую скамью, сел. Под кустами коробки, импровизированная лежанка и банка с засохшим цветком. Представил Ксению здесь, рассказывающую про волшебного дедушку, пока холод точит кости.
Прости меня… прошептал я, обратив слово в стон.
Вернувшись в больницу, застал Ксению судорожно рвущей капельницу, боясь, что у неё отберут детей. Я показал ей дочерей. Она успокоилась, но её глаза когда встретились с моими стали жёсткими, ледяными.
Почему ты здесь? прошептала она.
Я не пытался защищаться.
Я нашёл их… Ты была при смерти.
Потому что ты оставил меня там, прокашлялась Ксения. Я умоляла о помощи. А ты отключил мой телефон.
Я опустил голову.
Я не достоин прощения. Но они ни в чем не виноваты.
Она не простила меня. Но помощь приняла ради дочерей, как горькое лекарство. Я впервые не старался купить любовь: старался её учиться.
Я забрал девочек в особняк. Мрамор когда-то повод для гордости теперь казался мне гробовым. Однажды ночью Надя постучала ко мне «Можно я с тобой посплю? Там тени…» Я, всегда спавший один, пустил её без колебаний, охранял дверь всю ночь, как старый пес.
Особняк стал домом: игрушки, печенье, краски. Когда Ксению выписали, она приехала в инвалидном кресле хрупкая, недоверчивая. Девочки смеялись. Ксения улыбалась, но взгляд был насторожён.
Через три дня за ужином вспыхнула истина бывший юрист, Иван Воронцов, ворвался в мокром пальто и ткнул на Ксению, словно ножом.
Узнаёшь? Это квартирантка Б! Ты сам подписал ордер на выселение! «Гранат» твой. Есть письма, есть подпись.
Телефон сверкал, будто оружие. Ксения перечитала. В её взгляде что-то умерло.
Ты… проговорила она без крика, без слёз. Ты нас выгнал.
Я пытался объяснить: «Я не знал, что это ты…» Но это ничего не меняло.
Ксения попыталась уйти с девочками в метель. Я не пустил. Снаружи смерть, внутри предательство.
И тогда сделал единственное, чего никогда не делал: встал на колени не чтобы победить, а от бессилия.
Я монстр, произнёс я. Ты уволена из зависти. Зависти, что любила кого-то больше, чем деньги. Я подписывал бумаги, не глядя на имена. Люди были лишь числа. Но увидел внучек в снегу и лёд в душе лопнул. Не прошу прощения. Прошу использовать меня. Останься ради них. Заставь меня платить, помогая всем, кого я обидел.
Ксения посмотрела долго. На дочерей. На дверь. Выбрала жить.
Останусь, сказала она наконец. Но правила меняются. «Гранат» закрывается. Ты открываешь фонд. Будем помогать каждой семье. И если солжёшь уйдём навсегда.
Я кивнул, как будто впервые подписал настоящий договор.
Прошёл год. Снег опять лёг на Москву не саваном, а тихим конфетти. В особняке Волковых пахло корицей, уткой и горячим шоколадом. Ёлку украшали бумажные игрушки рядом с хрустальными шарами переплелись миры без разрешения.
Я, в нелепом красном свитере с вязаными оленями, сидел на ковре, и пятно от сока казалось мне медалью. Ксения, сияющая, сильная, в зелёном платье, спускалась по лестнице, а в глазах жизнь. Девочки, теперь пятилетние, бегали по дому, смеясь.
В гости пришли люди, которых раньше я называл «активами»: живые семьи с честными руками, добрыми улыбками. Бабушка из Пролетарской принесла пирог. Семья Ивановых, семья Петровых, семья Лебедевых. Фонд Артёма Иванова превращал деньги в приюты, а гордость в служение.
За ужином скромный мужчина поднял тост в честь возвращённого достоинства. Я, держа дрожащий бокал, смотрел на стол и понял то, что раньше казалось мне дешевым пафосом: богатство не в банке, а в имени, сказанном с любовью.
В тот вечер Варя потянула Ксению за руку:
Мама… пианино.
Ксения села за инструмент. Её пальцы, ещё год назад замёрзшие, теперь легко скользили по клавишам; прозвучала простая мелодия та, что Артём напевал, чтобы прогнать ненастье. Ноты наполнили дом, как благословение. Я стоял у камина, слушал, и слеза прокатилась по щеке без стыда.
Позже уложил девочек в их «облачные» кровати, сел между ними.
Сегодня не буду читать, сказал я. Сегодня расскажу правду. О царе, что жил в ледяном замке и думал, что сокровище это монеты.
Глупости, зевнула Надя.
Очень глупо, улыбнулся я. Но однажды он нашёл двух фей в снегу, и лёд внутри разбился. Было больно. Но он наконец научился чувствовать.
Варя глянула пристально с той детской мудростью, что сбивает с толку.
Ты, дедушка.
Я поцеловал её в лоб.
Да, родная. Ты меня спасла.
В коридоре меня ждала Ксения. Обняла коротко, крепко, искренне.
Спасибо, что сдержал слово, прошептала она.
Я не ответил речами. Просто вдохнул в этот миг, как человек, впервые учившийся жить.
Спустился в гостиную, посмотрел на фонарь за окном там, где год назад увидел две винные точки в снегу. Затем посмотрел внутрь: разбросанные игрушки, немытые тарелки, беспорядок счастья.
Прижал лоб к прохладному стеклу и улыбнулся не магнат, а мужчина.
Ты успел… сказал себе. И впервые в жизни почувствовал: это правда.
