Мишенька, мы уже пять лет ждём. Пять! Врачи нам прямо сказали детей у нас не будет, хоть ты лопни… А тут такое…
Миша, глянь! я застыла у калитки на даче под Тверью, глазам своим не верю.
Муж, кряхтя, волочит домой ведёрко с окунями ловил, как обычно, у рассвета. Липкий июльский холод обнимал щиколотки, но то, что я увидела на лавке, заставило забыть про всю стужу.
Ты чего притормозила? Михаил поставил рыбу и подошёл ко мне.
На лавке между банкой с солёными огурцами и старыми валенками стояла плетёная корзина будто только что с базара. А внутри, завёрнутый в застиранную пелёнку, лежал ребёнок. Мальчик, не больше года. Глазищами смотрит просто смотрит, никакого страха или любопытства.
Господи… прошептал Михаил, отшатнувшись. Это откуда, Анна?
Я осторожно провела пальцем по его лохматой голове, а малыш только моргнул ни звука, ни слезинки. В кулачке зажат сложенный листочек я еле-еле разжала крошечные пальчики:
«Помогите ему, пожалуйста. Я не могу. Простите».
Звонить надо участковому, зарычал Миша, почесал затылок и зевнул. Или в администрацию сообщить…
А я уже держу ребёнка на руках, прижала к себе. Пахнет пылью, мельницей, но чистый, видно, старались. Дед сказал бы: «Видно, человеческим не чужой».
Аннушка, мы ж не можем просто так… Михаил испуганно заглянул в глаза. Ну, законы, бумаги, мать-перемать…
Мишенька, мы же пять лет ждём!.. Пять! Это знак!
Он из последних сил пытался возразить: мол, вдруг объявятся родители, всякая морока… Но я только головой качаю: не придут, чувствую.
А малыш вдруг широко мне улыбнулся такой улыбкой, что я чуть не заревела. Всё, достаточно. Потом через знакомых оформили опеку и документы. 1993-й был тяжелый, денег кот наплакал, но всё получилось.
Неделя прошла странности пошли. Мальчика назвали Ильёй, а он будто не слышит. Сперва думали в себя ушёл, может, ну, характер такой.
Но тут трактор Фёдора Ивановича под окнами дрова скидывает, ревёт на всю округу, а Илья даже ухом не шевельнёт. Сердце моё екнуло.
Миш, он не слышит ничего… шепчу вечером, укладывая Илью в старую колыбельку.
Михаил долго сидел у печи, смотрел на огонь, потом вздохнул: Завтра едем к доктору, к Николаю Петровичу в Тверь.
Врач посмотрел, покачал головой: глухота от рождения, операция не поможет.
Я всю дорогу домой рыдала. Михаил только руль сжимал так, что чуть не сломал. Вечером, когда малыш уснул, достал из буфета бутылку.
Миш, зачем… не надо…
Надо, он налил пол стакана, махом выпил. Никому его не отдадим.
Так а как учить его?.. Как вообще?..
Миша махнул рукой:
Ты же учительница! Придумаешь. Иначе быть не может.
Я ночью глаз не сомкнула ни на минуту как учить ребёнка, который не слышит? Как растить, как дать всё?
А под утро поняла: руки, глаза, сердце ну и хватает!
Утром взяла тетрадь, стала составлять план. Читала всё подряд, выдумывала, рисовала так началась наша новая жизнь.
Через десять осеней Илья стал настоящим художником. Любит рисовать подсолнухи их в его альбоме не меньше ста. Все танцуют, будто праздник у них!
Миш, глянь! зову мужа в комнату. Илья опять жёлтым накатал пейзаж.
Снова жёлтый, значит, радостно у парня на душе, Миша ухмыльнулся.
Мы с Ильей освоили дактильную азбуку, потом жесты. Михаил медленнее, но «сын», «люблю», «горжусь» выучил уж давно. Школы у нас такой нет учили сами. Чтение шло быстро, счёт ещё шустрее.
Но главное Илья всё подряд малюет: сначала пальцем по запотевшему окну, потом на доске, которую Михаил ему смастерил из остатков фанеры, потом на полотне.
Краски выписывала из Москвы почтой, экономила на себе, но чтобы сыну было, чем писать.
Опять твой немой чиркает? ворчит сосед Семён через забор. Ну и что толку?!
А ты, Семёнович, чем полезен-то? огрызнулся Миша. Кроме разговоров…
Деревня у нас непростая принимали не сразу. Дразнилки, обзывалки, в особенности ребёнку. Однажды Илья пришёл со рваной рубашкой, с царапиной на щеке. Показывает Колька Голубев расквасил.
Я плакала, замазывая рану зелёнкой, а Илья улыбается: мол, не трагедия.
Вечером Мишка ушёл, вернулся поздно, под глазом фингал. После того никто пальцем тронуть не смел.
В подростковом возрасте стиль Ильи изменился словно из сказочного сна. Мир без звуков, но такой глубокий, что дух захватывает. Дом утопал в его картинах.
Пришла как-то проверка из районного отдела образования строгая бабуля с пудрой в складках. Заходит, глаз на картинах задерживает.
Это кто рисовал? шёпотом спрашивает.
Сын мой, отвечаю, не скрывая улыбки.
Ну вы даёте! Это в Третьяковку надо показывать…
Страшно было Илью в люди выпускать. Мир за пределами деревни огромный, непонятный, страшный… Как он там один? Но настояла: на художественную ярмарку поехали пусть покажет работы.
В семнадцать лет Илья уже вытянулся худой, длиннопалый, внимательный на вид. Не спорил знает, с мамой спорить бесполезно.
Картины его на ярмарке затерли в угол. Пять небольших поля, птицы, руки с солнцем. Смотрят и идут дальше никто не задерживается.
Вдруг появляется строгая, но бодрая дама волос седой, взгляд цепкий; стоит, молчит. Потом ко мне поворачивается:
Это ваши работы?
Сына моего, показываю на Илью, он чуть за меня не прячется.
Он глухой, да?
Да, с рождения…
Меня зовут Вера Сергеевна, я из художественной галереи в Москве. Вот эта работа… замирает над картиной с рассветным полем.
Здесь нечто такое, что искали бы лет десять… Хочу купить.
Илья каменный. Перевела ему на пальцах, а у него аж руки затряслись. Женщина не глядя открыла кошелёк, отсчитала сумму столько Мишка за полгода заработал бы в мастерской. Илья сидел, переводил дух.
Через неделю возвратилась, забрала вторую работу с руками и солнцем.
Осенью приходит письмо:
«В работах вашего сына необыкновенная искренность. Такое сейчас редкость».
Столица встретила нас промозглым ветром и строгими лицами. Галерея почти каморка у метро, но народу каждый день. Смотрят, обсуждают композиция, гамма, подход.
Илья стоит в сторонке, наблюдает за губами и жестами. Как будто им вполне хватает немых движений.
Потом пошли гранты, стажировки, публикации. Его прозвали «Художником тишины». Работы будто немой крик пробирают до мурашек.
Прошло три года. Михаил расчувствовался, когда Илья поехал на персональную выставку; я держусь, но внутри всё дрожит.
Он взрослый. Без нас.
Однажды, ясным днём, возвращается на порог с охапкой ромашек. Обнимает, берёт за руки ведёт через всю деревню в поле, к белому дому с балконом. Все гадали чей там дом, а владельца и не видели.
Это что? прошептала я.
Илья улыбается, показывает ключи. А внутри простор, мастерская, книжные полки, мебель новая…
Сынок, это… твой?
А он машет руками: «Наш. Ваш и мой».
Потом отправился во двор, а на стене висит огромное панно: корзина у калитки, женщина с сияющим лицом и ребёнок надпись жестами: «Спасибо, мама».
Я застыла, слёзы текут не вытирать.
Мой невозмутимый Михаил шагнул, обнял сына так, что, кажется, не отпустит.
Илья приобнял нас обоих, а потом взял мою руку. Мы стояли втроём у нового дома, пока солнце садилось над подсолнухами.
Теперь картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в Твери, финансирует программы.
Деревня гордится: наш Илья, который слышит душой. А мы с Михаилом живём в этом самом белом доме. Я каждое утро выношу чай на крыльцо и смотрю на панно.
Порой думаю: а если бы тогда утром не вышли? Не увидела бы я его? Испугалась бы?
Илья живёт в Москве, квартира большая, но каждое воскресенье гостит у нас. Обнимет и все вопросы отпадают.
Он никогда не услышит мой голос но знает каждое слово.
Музыки не слышит но сам её пишет кистью. И, глядя на его улыбку, я понимаю: самые важные вещи случаются в полной тишине.
Ставьте сердечки и делитесь мыслями в комментариях!
