Мишенька, мы уже пять лет ждем. Пять. Врачи сказали детей у нас не будет. А тут
Миш, смотри! я замерла у калитки и не могла поверить своим глазам.
Муж, весь неуклюже согнувшись под тяжестью ведра с рыбой, зашел на двор. Прохлада июльского утра пробирала до костей, но то, что я увидела на лавке возле забора, заставило забыть обо всём.
Что там? Михайл поставил ведро и подошёл ко мне.
На старой лавке стояла плетёная корзина. Внутри, завернутый в выцветшую пелёнку, лежал малыш.
Его большие карие глаза смотрели прямо на меня ни страха, ни любопытства, просто смотрели.
Господи, выдохнул Михайл, откуда он взялся?
Я осторожно провела пальцем по его черным волосам. Малыш не пошевелился, не заплакал только моргнул.
В его крошечной ручке был сжат клочок бумаги. Я аккуратно разжала пальцы и прочитала записку:
“Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите”.
Надо звонить в полицию, нахмурился Михайл и почесал затылок. И в сельсовет сообщить.
Но я уже взяла малыша на руки, прижала к себе. От него пахло пылью дорог и немытыми волосами. Комбинезон был старенький, но чистый.
Анна, тревожно посмотрел на меня Мишка, мы не можем просто взять его.
Можем, я встретила его взгляд. Миш, мы ведь пять лет ждали. Пять. Всё равно.
Но законы, документы родители могут объявиться, возразил он.
Я покачала головой: не объявятся. Чувствую это.
Мальчик вдруг широко мне улыбнулся, будто понимал разговор. И этого было уже достаточно. Через знакомых мы оформили опеку и документы. 1993 был нелёгким.
Через неделю я заметила странное: Илёшка так я его назвала не реагировал на звуки. Сначала думали задумчивый, может, просто очень спокойный.
Но когда соседский трактор загрохотал под окнами, а Илёшка даже не вздрогнул, у меня сердце сжалось.
Мишенька, он не слышит, прошептала я вечером, укладывая малыша спать в старую колыбель, оставшуюся от племянницы.
Муж долго глядел на огонь печки, потом вздохнул: Поедем к врачу в соседнюю станицу, к Николаю Петровичу.
Доктор посмотрел Илью и развёл руками: Глухота врождённая, полная. Операция невозможна.
Я плакала всю дорогу домой. Михайл молчал, сжимал руль, аж костяшки побелели. Вечером, когда Илёшка заснул, он достал из шкафа бутылку.
Миш, может, не надо
Нет, он налил себе полстакана и выпил залпом. Не отдадим.
Кого?
Его. Никому не отдадим, твёрдо сказал он. Сами справимся.
Но как? Как учить его? Как
Михайл остановил меня жестом:
Если надо научишься. Ты же учительница. Придумаешь.
Той ночью я не сомкнула глаз. Лежала, смотрела в потолок и думала: “Как учить ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё необходимое?”
И под утро пришло осознание: есть глаза, есть руки, есть сердце. Значит, всё есть.
На следующий день я достала тетрадь и начала планировать. Искать книги, придумывать способы учить без звуков. С этого дня наша жизнь круто изменилась.
Осенью Илёше исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. В его альбоме они не просто цвели они кружились в каком-то своём танце.
Миш, посмотри, я дотронулась до мужа, входя в комнату.
Опять жёлтый. Сегодня он доволен.
За эти годы мы с Ильюшей научились понимать друг друга. Я выучила дактильную азбуку, потом жестовый язык.
Михайл учил медленно, но важнейшие слова “сын”, “люблю”, “горжусь” помнил давно.
Школы для глухих у нас не было, занималась с ним сама. Читать он научился быстро, алфавит, слоги, слова. А считать ещё быстрее.
Но главное он рисовал. Всегда и везде.
Сначала пальцем по запотевшему стеклу.
Потом на доске, которую Михайл сколотил специально для него. Позже красками на бумаге и холсте.
Краски я заказывала через почту из города, экономя на себе, лишь бы у мальчика были материалы.
Опять твой немой рисует чего-то? фыркал сосед Семён, заглянув за забор. Чего от него толку?
Михайл поднял голову от грядки:
А ты, Семёныч, чем делом заняты? Кроме как языком чесать?
С сельскими было трудно. Не понимали, дразнили Илью, обзывали. Особенно дети.
Однажды он вернулся домой с порванной рубашкой и царапиной на щеке. Молча показал, кто это Колька, сын председателя.
Я плакала, обрабатывая рану, а он вытирал мои слёзы и улыбался: мол, не переживай, всё хорошо.
А вечером Михайл ушёл. Вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом был синяк. После того случая больше никто не тронул Ильюшу.
К подростковому возрасту рисунки изменились. Появился свой стиль странный, будто из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в работах была такая глубина, что дух захватывало. Все стены дома увешаны его картинами.
Однажды к нам приехала комиссия из района проверять, как я веду домашнее обучение. Суровая бабушка вошла в дом, увидела картины и застыла.
Кто это рисовал? спросила она шёпотом.
Мой сын, с гордостью сказала я.
Вам надо показать это специалистам, сняла очки. Ваш мальчик у него настоящий талант.
Но нам было страшно. Мир за пределами села казался огромным и опасным для Ильюши. Как он будет там без нас, без привычных жестов и знаков?
Поедем, настояла я, собирая ему вещи. Это выставка художников в районе. Надо показать работы.
Илёше уже семнадцать. Высокий, худой, с длинными пальцами и внимательным взглядом. Он нехотя кивнул спорить со мной смысла нет.
На выставке его картины повесили в дальнем углу. Пять небольших работ поля, птицы, руки, удерживающие солнце. Люди проходили, смотрели украдкой, но не задерживались.
А потом появилась она седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла у работ, не двигаясь. Потом резко повернулась ко мне:
Это ваши?
Моего сына, показала на Илёшу, стоявшего рядом, руки на груди.
Он не слышит? увидела, что мы объясняемся жестами.
Да, с рождения.
Она кивнула:
Меня зовут Вера Сергеевна. Я из художественной галереи в Москве. Эта работа женщина задержала дыхание, рассматривая маленькую картину с закатом над полем. В ней есть то, что ищут многие художники годами. Я хочу купить.
Илёша замер, вглядываясь в моё лицо, пока я на корявых жестах передавала ей слова. Пальцы дрожали, в глазах недоверие.
Вы действительно не рассматриваете продажу? в её голосе звучала настойчивость человека, разбирающегося в искусстве.
Мы никогда я смутилась, ощутив прилив крови к щекам. Мы об этом не думали. Это просто его душа на холсте.
Она достала кожаный кошелёк и, не торгуясь, отсчитала столько, сколько Михайл зарабатывал за полгода в своей столярной мастерской двадцать тысяч рублей.
Через неделю приехала снова. Забрала вторую работу с руками, держащими утреннее солнце.
А в середине осени пришло письмо.
«В работах вашего сына особая искренность и глубина. То, что ценят настоящие знатоки искусства».
Москва встретила нас хмурыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась маленькой, в старом здании на окраине. Каждый день приходили люди, всматривались, обсуждали композиции, цвета. Илёша стоял отдельно, наблюдая за движением губ, жестами.
Он не слышал ни слова, но выражения лиц говорили сами за себя происходило нечто важное.
Потом пошли гранты, стажировки, публикации. Его прозвали «Художник Тишины». Его работы словно немые крики души откликались у любого, кто их видел.
Прошло три года. Михайл не сдержал слёз, провожая сына на персональную выставку. Я пыталась держаться, но внутри всё звенело.
Наш мальчик вырос. Взрослый, самостоятельный. Но он вернулся. В один солнечный день появился на пороге с огромным букетом полевых цветов. Обнял нас, взял за руки и провёл сквозь все любопытные взгляды деревни к далёкому полю.
Там стоял Дом. Новый, белый, с балконом и огромными окнами. В деревне давно гадали, кто строит такой богатый никто не знал хозяина.
Это что? прошептала я, не веря глазам.
Илёша улыбнулся и достал ключи. Внутри просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель.
Сынок, ошеломлённо смотрел Михайл, это твой дом?
Илёша покачал головой и показал жестами: “Наш. Ваш и мой”.
Потом вывел нас во двор, где на стене дома красовалась огромная картина: корзинка у калитки, женщина с сияющим лицом, держащая ребёнка, а над ними фраза жестами: “Спасибо, мама”.
Я застыла. Слёзы потекли по щекам, но я не вытирала их.
Мой всегда строгий Михайл шагнул вперед и крепко обнял сына, чуть не задушил.
Илёша обнял его в ответ, потом протянул руку мне. И мы стояли втроём на поле перед новым домом.
Сейчас работы Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре и финансирует программы поддержки.
Деревня им гордится наш Илья, который слышит сердцем. А мы с Михайлом живём в том самом белом доме. По утрам я выхожу на крыльцо с кружкой чая и смотрю на картину на стене.
Иногда думаю что, если бы июльским утром мы не вышли? Не увидела бы его? Испугалась бы?
Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждые выходные приезжает домой. Обнимает меня и все мои сомнения исчезают.
Он никогда не услышит мой голос. Но знает каждое слово.
Не слышит музыку а создает свою, из красок и линий. И когда я смотрю на его счастливую улыбку, понимаю самые важные моменты случаются в полной тишине.
