Мне 29 лет, и я всегда считала, что брак – это дом. Это спокойствие. Это то место, где можно снять маску, вдохнуть свободно и знать: что бы ни происходило снаружи, внутри ты защищена. Но у меня всё вышло наоборот. На улице я была сильной женщиной – улыбалась, говорила всем, что счастлива. А дома… дома я училась ходить на цыпочках, перебирать слова, быть осторожной в каждом движении, словно гость в чужой квартире, а не хозяйка в собственном жилище. И причина была не в моём муже, а в его матери. Когда мы познакомились, он сказал: «Мама – сильная женщина, иногда резкая, но с добрым сердцем». Я улыбнулась: «У кого нет сложной свекрови? Найдём общий язык». Я не знала, что есть разница между трудным характером и контролем над чужой жизнью. После свадьбы она стала приходить «ненадолго» – сначала на выходные, потом и по будням, начала оставлять свои вещи в коридоре, появилась с запасным ключом, хозяйничать на кухне и даже перекладывать мои вещи в шкафу. Я глотала обиды, стараясь, чтобы меня не считали плохой невесткой, а она этим пользовалась. Со временем её фразы стали унижать меня, хотя в них не было прямых оскорблений. Она вмешивалась во всё – что я готовлю, что покупаю, сколько трачу, когда убираюсь, когда прихожу домой. Однажды, когда муж был в душе, она спросила: «Ты вообще умеешь быть женщиной?» Мои вещи были переставлены, дом пах её духами, на кухне стояли её кастрюли. Я сказала: «У вас не было права входить сюда», а она улыбнулась: «Это была комната моего сына, я его здесь растила. Ты не можешь мне запретить». В тот момент я поняла: она пришла не помогать, а занять моё место. Самое страшное было, что муж не ставил границ. На мои слёзы он говорил: «Мама просто хочет помочь», «не принимай близко», «не могу ссориться с ней». Так я поняла: меня здесь никто не защитит. Для окружающих она – «святая», но наедине смотрела на меня, как на врага. Однажды я пришла домой, всё было переставлено, и даже моё ночное кремовое средство лежало не там, где я оставила. Я сказала: «Я так не могу». Он: «Что значит – не можешь?» Я: «Я не хочу быть третьей в своём браке». Свекровь смеялась: «Ох, драматизируешь». Он устало вздохнул: «Ну, опять…» И тогда внутри меня что‑то сломалось. Тихо. Я сказала: «Я хочу спокойную жизнь, хочу дом, хочу быть женщиной рядом с мужем, а не доказывать своё место. Если здесь для меня нет места, я не буду его выпрашивать». Он не пришёл ко мне. Не остановил. И это было самое страшное. Может, если бы пришёл – я бы осталась. Но он выбрал остаться с ней. Я слушала их голоса на кухне, и вдруг поняла: я не чей-то эксперимент, не украшение, не служанка в чужой семье. Собрала вещи. Когда он спросил: «Что ты делаешь?» – я ответила: «Я ухожу». Он: «Это слишком!» Я улыбнулась: «Слишком было молчать, слишком – когда меня унижали при тебе, слишком – когда ты не защитил». Он взял меня за руку: «Она просто такая, не принимай близко». Я ответила: «Я ухожу не из-за неё. Я ухожу из-за тебя. Потому что ты позволил этому случиться». Я закрыла дверь и не почувствовала боли. Я почувствовала свободу. Потому что если женщина начинает бояться в собственном доме, она уже не живёт – она выживает. А я больше не хочу выживать. Я хочу жить. И впервые я выбрала себя.

Мне двадцать девять, и всю жизнь я думала, что брак это родной очаг. Уют и покой защищённое пространство, где можно снять маску, вдохнуть глубоко и точно знать: что бы ни происходило за дверью дома ты под защитой. Но мой сон оказался с обратным смыслом.

Во сне я была сильной, смеялась, разговаривала ласково, уверенно говорила всем, что счастлива. А внутри я словно начинала топтаться на цыпочках, вымерять каждое слово, следить за каждым движением, будто я не хозяйка, а странная гостья в чужой квартире. И не муж мой тому был виной, а его мать Наталья Львовна.

Вновь и вновь всплывала сцена знакомства: «Мама у меня женщина серьёзная грубовата порой, зато сердце большое». Я тогда усмехнулась ну у кого мама не сложная? Наивно думала: договоримся.

Но в мире снов всё бывает иначе. Я не знала, что есть разница между сложным характером и желанием полностью управлять чужой жизнью. После свадьбы Наталья Львовна стала появляться «ненадолго»: сперва по выходным, потом среди недели, потом внезапно оставила свою сумочку в прихожей, как свой талисман, и однажды появилась с запасным ключом. Я не спросила, откуда сон не терпит прямых вопросов. Велела себе: «Не устраивай сцены, не затевай споров. Вот уйдёт». Но она не уходила она обживалась.

Сон становился всё более тревожным: она могла войти без звонка, залезть в холодильник, рассматривать шкафчики, переворачивать мои вещи. Открыла однажды платяной шкаф всё переставлено. Бельё сдвинуто, платья спрятаны, пару блузок не найдено совсем.

Где мои две блузки?
Их слишком много, равнодушно пожала плечами. И они дешёвые. Смысла оставлять нет.

Боль кольнула грудь, но проглотила. Не хочу быть сварливой, не желаю становиться «плохой невесткой» воспитание не позволяло. А она жила на этой скованности.

Постепенно в её словах появлялся яд унижение без прямого оскорбления. «Ох, ты слишком чувственная», «Я бы не стала так одеваться, но твоё дело», «Домом управлять не привыкла, видно ничего, научу». Всё с улыбкой и ни за что не уцепишься, а если ответишь сама будешь казаться истеричной. Молчишь теряешь себя.

Постепенно она стала вмешиваться во всё что готовлю, что покупаю, сколько трачу рублей, когда прибираю, во сколько прихожу, почему задерживаюсь, почему не звоню. Иногда, пока муж Сергей принимал душ, она садилась напротив, будто устраивает собеседование:

Скажи мне, ты вообще умеешь быть женщиной?

Я не понимала вопроса.
Что это значит?
Её взгляд опускал на дно, делал маленькой.

Смотрю на тебя старания нет. Муж должен чувствовать, что его дома ждёт настоящая женщина, не посторонняя.

Сон дрожал холодом: за нашим столом, в нашей квартире, она говорила так, будто я просто временная. Как будто меня вот-вот вытеснят.

И страшно было то, что муж никогда её не останавливал.

Я рассказывала ему «Она просто хочет помочь». Я плакала «Не принимай всё так близко, она всегда так говорит». Я просила «Я не могу ругаться с мамой». И мне становилось ясно: «Ты одна». Нет защитника.

Для всех окружающих Наталья Львовна «святая»: еду приносит, за покупками бегает, с улыбкой рассказывает, какая я для неё как дочка. А когда остаёмся вдвоём её взгляд становится ледяным.

Однажды возвращаюсь домой, тяжёлый день, голова гудит, хочется тишины. Но сразу чувствую: что-то поменялось. Как будто моё присутствие стерто, воздух пахнет её духами, на столе её скатерть, в кухне её кастрюли, полотенца в ванной всё её. В спальне ночной столик переполнен чужими руками: мои кремы, мои мелочи, всё тронуто.

Сажусь на кровать она появляется в дверях, улыбается.

Навела порядок, а то уж слишком неженственно. Должен быть порядок.

У вас не было права входить сюда.
Это вообще-то раньше была комната моего сына. Я здесь молилась за него, смотрела, как он растёт. Ты не можешь мне запретить.

Внутри меня сновидение схлынуло ледяной волной. Всё прояснилось: она не помогать ходила, она и не собиралась принимать меня. Ей было важно вытеснить, показать сколько бы я ни старалась, ни любила, в этом доме есть одна корона, и примерить я её не смогу.

Вечер пошёл по накатанному сну. Она командовала Сергеем:
Сынок, не ешь это, желудок не выдержит. Супа моего поешь!
Он послушно поднялся, я осталась за столом чужая и незначительная.

Сказала тихо, без истерики, словно сон замедляет голос:
Я так не могу.
Оба смотрят с удивлением будто ругань непонятная.

Что значит не можешь?
Я не третья в этом браке.

Она засмеялась:
Драматизируешь, всё надумываешь.

Сергей тяжело вздохнул:
Ну опять зачем начинаешь?

И что-то внутри сломалось. Не как в кино без скандалов, тихо. Так лишь, когда перестаёшь ждать, перестаёшь бороться. Просто понимаешь.

Я сказала:
Я хочу жить спокойно. Хочу дом, хочу быть женщиной рядом с мужчиной, а не той, что постоянно вынуждена доказывать. Если здесь нет для меня места я не буду его выпрашивать.

Пошла в спальню. Он не пришёл. Не остановил. Вот это самое страшное.

Может, если бы он пришёл если бы сказал: «Извиняй, я был неправ, её остановлю» может, осталась бы. Но остался он там, с матерью.

Я лежала во тьме, слушала, как они смеются на кухне, будто меня нет.

Наутро встала, собрала кровать, и впервые за долгое время мозг прояснился мысль разрезала:
«Я не чей-то эксперимент. Не украшение, не служанка в чужой семье».

Стала собирать вещи.

Сергей увидел, побледнел:
Ты что делаешь?
Ухожу.
Ты не можешь! Это слишком!

Я улыбнулась, печально:
Слишком было, когда я молчала. Когда меня унижали на твоих глазах. Когда ты меня не защищал.

Он схватил меня за руку:
Она всегда такая не обращай внимания.

И тогда я сказала самое главное в жизни:
Я ухожу не из-за неё. Я ухожу из-за тебя. Потому что ты позволил этому случиться.

Я взяла чемодан. Вышла за порог. И когда захлопнула дверь не почувствовала боли.
Почувствовала свободу.

В сне всё было понятно: женщина должна бояться только во снах, а если начал бояться дома это уже не жизнь, а выживание. А я не хочу выживать.

Я хочу жить.

И в этот странный сон, впервые выбрала себя.