Мне тридцать девять лет, и впервые во сне я признаю то, чего всегда избегала мне жаль, что у меня нет детей. Не из-за того, что я не хотела быть матерью, а потому что вечный поиск «подходящего момента» и «правильного мужчины» будто пленил меня. Вот я стою на снегу среди неоново-освещённых улиц Харькова, и время в моём мире течёт странно оно ускользает сквозь пальцы, как вода.
Первая длинная любовь появилась, когда мне было двадцать два. Мы с Игорем жили бок о бок почти пять лет, разбирали будущее, мечтали о свадьбе, как будто были персонажами советского кино. Каждый раз, когда я начинала разговор о детях, он уверенно менял тему: «Сначала надо стабильность, поездки в Крым, накопить гривны, пожить для себя». Я соглашалась, убеждая себя, что ещё успею. Когда отношения закончились, я себя утешала: неблагоразумно заводить ребёнка в мире, где нет уверенности.
Потом был брак в двадцать девять я вышла за Сергея, думая, что теперь уж точно «час настал». Но складывалось всё не как в песнях Вертинского: прятанные долги, вечные недоговорки и измены быстро разрушили наше хрупкое счастье. Мы разбежались, будто две тени на заснеженном тротуаре, и я осталась без детей, без ответственности, с обманчивым ощущением свободы и зябкой пустотой, не поддающейся описанию. Опять я твердила себе: я сделала правильный выбор, не отпустив ребёнка в жизнь с ненадёжным человеком.
В тридцать три случилась ещё одна серьёзная любовная история. Антон хотел детей, но не хотел обязательств: «Ты подстроишься под мой ритм, под мои гривны, мою работу». Когда я говорила о настоящей семье, он тянул: «Давай потом, когда будет время». Я ушла, будто выскользнула из сновидения. Снова оказалась одна и убеждала себя, что поступила мудро.
Теперь я в тридцать девять, живу в одной квартире где-нибудь в центре Одессы. Есть работа, независимость, пространство ни мужа, ни детей. Вечерами, когда возвращаюсь домой и оставляю сумку на кожаном диване, тишина становится тяжёлой, как зимний снег. Смотрю на своих подруг Наталью, Людмилу и Веру они рассказывают о школе, домашних заданиях, прививках, подростковых проблемах. Я понимаю, что это нелегко, но у них есть то, чего нет у меня: кто-то называет их «мама», рисунки на холодильнике, детский смех.
В этом сюрреалистичном сне появляется мысль, которую раньше не вправе была впустить: я могла бы быть одинокой матерью. Могла бы перестать ждать идеального мужчину и выбрать материнство, несмотря ни на что. Могла бы создать семью по-своему среди улиц, укутанных туманом и нереальными часами. Но я была так занята попыткой сделать всё «правильно», что в итоге так ничего и не сделалаЯ уже не ищу ответы они давно зреют во мне, словно весенние почки, ждущие своего часа. Однажды среди январской тишины я достаю коробку акварелей и впускаю в дом несуществующий детский смех: рисую улыбки, цветные шары, маленькие ладошки. Тепло возникает не потому, что в комнате стало больше людей, а потому что я впервые разрешила себе мечтать без условий и ожиданий.
Память о прошедших годах не исчезла она тихо живёт во мне. Я больше не гонюсь за идеальными моментами; понимаю, что счастье не обязательно кричит и светится неоном, иногда оно мягкое, как плед, иногда грустное и сияющее одновременно. Маленькие радости возникают из того, что есть: из дружеских разговоров, из вечеров у окна, из собственного выбора.
Я думаю: возможно, завтра я подумаю о детях ещё раз не как о не реализованной возможности, а как об одной из тропинок, которую можно пройти и одной, даже если мир вокруг ставит условия. А пока тихий снег за окном путается в ветках я тепло улыбаюсь себе самой, впервые ощущая: мне хватает меня в этом мире.
