Мне шестьдесят шесть лет, и с самого начала января со мной живёт пятнадцатилетняя девочка, не являющаяся моей дочерью. Она дочь соседки, которую Господь забрал за пару дней до Нового года. Раньше они вдвоём ютились в маленькой однокомнатной квартире на третьем этаже серого дома, стоящего в трёх дворах от моего. Пространство там было странное: одно общее железное кровать, старенькая плитка, крошечный стол, служивший и для еды, и для домашних заданий, и для всяких рукоделий. Никаких рюшей и удобств, всё только самое необходимое: хрустящий хлеб, потертые книги, трещащий радиоприёмник.
Мать девочки болела много лет, но всё равно работала. Я сама продавала обувь из каталога, носила заказы по квартирам, а если не хватало денег, устраивала маленькую лавочку прямо у подъезда: пирожки с картошкой, овсяные печенья, кисель и компоты в зимних стаканах. После школы девочка всегда помогала: накрывала, подавала на стол, собирала остатки. Я часто замечала их поздними вечерами, когда они с усталыми лицами закрывали свою импровизированную точку, мелко пересчитывали рубли, чтобы узнать, хватит ли до утра.
Женщина была гордой, трудолюбивой, никогда не просила ни у кого помощи. Если удавалось, я покупала им молока или оставляла тёплый борщ у двери всегда украдкой, чтобы не смутить её. Ни гостей, ни родных в их комнате не бывало. Соседка моя не говорила о братьях, сёстрах, кузинах будто ветром унесло родню. Девочка выросла в одиночестве, с матерью, наученная с малых лет помогать, не просить, обходиться тем, что есть. Сейчас, оглядываясь назад, иногда мне кажется, что следовало бы настойчивей предлагать помощь, но тогда я уважала её границы.
Уход матери был внезапен, как снежная буря: вчера она с сумкой возвращалась с работы, а через несколько дней её уже не стало. Не было ни долгого прощания, ни родственников, ни слёзных визитов. Девочка осталась одна в квартире: квартира с арендой, счета за свет, школа, что скоро начнётся. Помню её лицо в те дни: ходила туда-сюда, словно призрак, боясь, что попадёт на улицу, не ведала, кто её возьмёт, кто она теперь чужая ли, или своя.
В тот момент я решила привезти её к себе. Без собраний, без лишних слов просто сказала: «Ольга, хочешь пожить у меня?» Она сложила скромные вещи в пыльные пакеты, пришла. Мы закрыли дверь в её квартиру, нашли хозяина он понял всё с полуслова.
Теперь она живёт у меня на Проспекте Ленина. Ольга здесь не как нарядный гость и не как обуза, а как настоящий человек, у которого есть свое место. Мы договорились о делах: я готовлю и слежу за едой, она помогает с уборкой моет полы, убирает посуду, застилает свою кровать, иногда расставляет книги. У каждой своё дело, нет крика и команд, а слова всегда обсуждаются между нами.
Я оплачиваю её расходы: одежда, тетради, ручки, бутерброды на переменах. Школа совсем рядом, миновать только заколоченную заброшенную лавку. С того момента, как Ольга переехала, стало сложнее с деньгами рубли начали ускользать сквозь пальцы, но мне не тяжело. Лучше так чем мучиться мыслями, что она одна, без поддержки, в той же тревоге, какой жила с тяжело больной матерью.
У неё нет никого. Да и у меня в этой квартире ни сына, ни дочери. Думаю, любой поступил бы подобно мне. А вы что бы сказали на такую вот странную мою историю, словно из сна, в котором чужие становятся своими, а зима медленно превращается в весну?
