Мне шестьдесят девять лет, и вот уже полгода, как моего мужа нет среди живых. Он ушёл в лучший мир тихим осенним утром. Вместе мы прожили сорок два года. Детей у нас не было было только мы двое, наша работа, наш маленький уклад, наши привычки и мелкие радости.
Всё началось как-то обыденно: усталость, боль, что накатывала и отпускала, обычные осмотры у врача ничего срочного. А потом вдруг анализы, больницы, капельницы Я была рядом с ним на каждом шагу.
Я выучила расписание его лекарств. Запомнила, что теперь он не может кушать. Научилась по взгляду понимать, когда его скрючивала боль и он не мог уснуть. Я бодрствовала рядом, просто держала его за руку иногда ведь больше ничего и не сделать, кроме как быть рядом.
Я вставала пораньше, чтобы приготовить ему завтрак. Помогала ему мыться, когда он уже почти не мог держаться на ногах. Рассказывала ему новости двора, чтобы отвлечь Но иногда он просто молчал. Не потому что не хотел говорить, а потому что тело его уже сдавалось.
В тот день, когда его не стало, он лежал на кровати и держал меня за руку. Не было ни высоких слов, ни сцен. Его просто не стало. Только что он ещё был здесь, и вдруг пустота.
Я набрала 03 скорую. Но было уже поздно.
День прощания был каким-то нереальным. Пришли люди, которых я десятилетиями не видела. Они говорили мне что-то: «Он был хорошим человеком», «Теперь он нашёл покой», «Держитесь, Валентина Ивановна». Я только кивала, сама не зная, чему именно.
Когда все разошлись, дом стал огромным. Не потому что он большой, а потому что в нем больше нет жизни.
Но хуже всего ночи. Я теперь рано ложусь спать, чтобы хотя бы чуть-чуть убежать от этой неподъёмной тишины. Мы вместе смотрели новости по телевизору, он всегда комментировал, подшучивал надо мной, спрашивал, не хочу ли чаю. Теперь я оставляю телевизор включённым мне просто нужны голоса, хоть какие-нибудь, чтобы не слышать, как пусто вокруг.
Нет у меня ни детей, ни внуков. Некому позвонить и рассказать, что снова заболела спина, или что терапевт изменил мне лекарство, или что мне вчера стало плохо и некому было подать воды.
Воскресенья стали самыми тяжёлыми. Раньше мы гуляли в Парке Горького, покупали батон, возвращались домой медленно, будто жизнь впереди бесконечна. Он всегда плёлся чуть позади, я дразнила его, что он упрямый шутил в ответ, улыбался.
Теперь я хожу одна.
Люди иногда смотрят на меня с жалостью или вовсе не смотрят. В магазине покупаю только необходимое: теперь ведь и не знаю, для кого готовить.
Дни бывают такие, что я не говорю ни с кем ни слова. Целыми днями. Иногда себя ловлю на мысли: заговорю с кем-то, а голос звучит чужим, непривычным отвыкла.
Никогда не жалела, что мы прожили жизнь без детей. Но только теперь впервые понимаю до конца, каково это стареть одной.
Всё в жизни становится медленнее, трудней, тише. Никто не ждёт. Никто не интересуется, добралась ли я домой. Никому нет дела до того, выпила ли я таблетки.
Я продолжаю жить просто потому что у меня нет другого выхода. Встаю, делаю, что нужно. Потом снова ложусь спать. Я не прошу жалости. Мне не нужно, чтобы меня жалели.
Просто я хотела сказать это вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь, остаёшься в мире, где всё остальное перестаёт иметь значение.
