Мне сейчас семьдесят, и только теперь, кажется, я стала мамой по-настоящему, так и не научившись думать о себе самой. Я вышла замуж еще девушкой имя мое Вера Ивановна моя жизнь шаг за шагом застыла вокруг других. Я не ходила на работу; не потому что не хотела, просто другой дороги не было кому-то надо было остаться в пустой московской квартире. Муж уходил утром, возвращался затемно. Дом был мой; дети были на мне; даже усталость тоже только моя.
Помню ночи, пропитанные тревогой и странным холодом: у одного малыша температура, второй лежит зеленый, а третий смеётся сквозь слёзы и требует маму. Я одна, как странник в зимнем лесу. Никто никогда не спрашивал, как я держусь. А утром опять вскинуть кашу на комфорте, подать всем тапочки, заплести дочек, как будто не было этой ночи. “Не могу” таких слов не знала. Никогда не просила о помощи ни у кого. Думала, хорошая русская мама это крепость без ворот.
Когда мои дети выросли, мне вдруг как во сне захотелось пойти учиться, может, хоть на курс кройки и шитья в нашем Доме культуры. Муж сказал с усмешкой: Зачем тебе это? Ты же уже всё сделала.” Я поверила ему, и продолжала наблюдать за жизнью с заднего сиденья. Когда один из сыновей бросил институт, я будто бы в другой реальности вела разговоры с мужем, чтобы сгладить бурю. Когда другая, дочка-звездочка, забеременела рано, я таскалась с ней по поликлиникам, нянчила внука, пока она «приводила мысли в порядок». Всегда чем-то удерживала рушащееся.
Время шло пришли внуки, и дом снова наполнился: ранцы в прихожей, пластмассовые машинки, слезы и громкий смех, запах молочного супа и вечные вопросы. Я стала будто фабрикой по производству котлет, няней, сиделкой, яслями под одной крышей. Никогда не ждала ничего взамен, даже слова благодарности. Когда мышцы ломило от усталости, мне говорили: Мама, только ты умеешь по-настоящему заботиться. Это подпитывало какой-то внутренний костер.
А потом вдруг муж мой заболел. Я ухаживала за ним до последнего, растапливала у печки ледяные полотенца, гладила его ладонь и смотрела, как утекает время. Потом будто стая ворон вылетела из квартиры начались бесконечные мам, на этой неделе никак, созвонимся попозже, приеду в следующее воскресенье. Проходят недели тишина. Я не преувеличиваю именно недели. Иногда на свой день рождения получаю сухое поздравление в вотсапе из Питера или Тулы ни одной открытки, ни звонка. Порой, не задумываясь, ставлю на стол две тарелки, хотя ем одна. Только когда еда остывает, понимаю: некого звать.
Однажды, как в старом советском фильме, я поскользнулась в ванной. Не страшно, но почему-то стало холодно до дрожи. Я сидела на кафельном полу, прислушивалась к каплям, стекающим с крана. Звонила детям никто не взял трубку. Поднялась сама, молча. После никому не рассказала: зачем тревожить?
Дети мне говорят: Мамочка, мы тебя любим! и я верю. Но любовь без присутствия щемит по-особенному. Говорят наспех, будто всё время опаздывают на электричку. Стоит мне начать вспоминать что-нибудь они обрывают: Ладно, мам, потом расскажешь. Но это “потом” никогда не наступает.
И ведь труднее всего не одиночество. Самое трудное понять, что от тебя перестали нуждаться, что ты как бы ушла со сцены невидимка, вчерашняя героиня, которая теперь никому не мешает и не помогает. Я была опорой для всех, теперь неудобная строка в расписании. Никто не злится, никто не прогоняет просто я им больше не нужна.
Что бы вы сказали мне, Вере Ивановне, той, которая пишет вам из своего странного, заснеженного сна?
