Мне тогда было лет пять, может шесть еще до школы, совсем в начале лихих девяностых, когда в нашу глубинку, в село под Курском, переехали жить два пенсионера из города бабушка Вера Семёновна и дедушка Алексей Иванович. Купили они дом прямо напротив нашего: приземистый, с двумя окошками, зато с огромным огородом, который по возрасту уже были не в силах толком возделывать. Каждый день ходили они гулять то к реке Сейм, то в рощу, а в Курск выбирались разве что за крупными покупками. Жили они тихо, особо ни с кем не общались, в гости не ходили, только по средам и субботам наведывались к нам за молоком, да и то молча, без лишних разговоров.
Держали мы с мамой и папой хозяйство коров да кур, но жили скромно. А бабушка Вера, видя меня босым и в изношенной футболке, то конфетку подбросит мне тайком, то карандаши, а иногда и десятку рублёвую сунет, чтоб никому не говорить. Своих детей у них с дедом не было.
Года три они так прожили на нашей улице. И вот однажды, поздней зимней ночью, когда мы только выключили лампу и легли спать, вдруг послышался тихий стук в окно. Пришла бабушка Вера, у неё от волнения тряслись руки. На кухне она стиснув губы прошептала: «Алексей Иванович умер»
Мы всей семьёй помогли ей как могли и с похоронами, и с хлопотами. После смерти мужа Вера Семёновна сильно сдала, заболела. Из дома почти не выходила. С того времени мы старались её навещать, иногда я по заданию мамы относил ей молоко или хлеб. Она каждый раз вспоминала, как с дедом Лёшей прожили 52 года, работали вместе на Курском электроаппарате, а когда ушли на пенсию, квартиру свою отписали племяннице, а сами перебрались на природу вот сюда, чтобы спокойно дожить.
Наступила весна. Бабушка Вера чуть оправилась, даже на лавочку у дома стала выходить, а затем однажды поманила меня рукой в сени. В комнатке на старой коробке ползал маленький серый комочек щенок. Я собак раньше не любил, а тут сердце забилось. Такой он был крохотный, весь дрожал. Увидев меня, бабушка слабо улыбнулась, впервые за долгое время.
У нас с вашим дедом никогда питомцев не было, и детей Бог не дал. Одной тяжело, очень. Вот сегодня за хлебом в Курчатов ездила… возле центрального рынка подобрала этого малыша. Ну посмотри, какой он хорошенький, глаза у неё заблестели.
Я только и смог прошептать:
А он не голоден?
Молочка ему наливала, не пьёт из миски. Надо с соски, как младенцу… но у меня её нет, завтра куплю.
Я помчался домой и, чуть не разбудив пятимесячную сестрёнку, вытащил из-под подушки её соску. Щенку было едва несколько дней я бережно кормил его тёплым молоком, переживал, лишь бы не угас.
Неделю долго выбирали имя. Бабушка уверяла, что нужно звать его Рыжиком уши уж больно лисьи. Я упрямился: давай Тишкой, потому что тихий он чересчур, не пищит почти… Так и прижилось: Тишка, Тиша, Тишенька.
До лета мы с бабушкой выхаживали Тишку грели для него молоко, готовили кашки. Позже, когда стало тепло, выпускали по двору бегать. Тишка оказался болезненным, хилым пёсиком, раз уж мать его бросила никто не облизал, не согрел. Но мы его спасали. Каждый день после школы я спешил к бабушке Вере проверить Тишку, делал уроки там, помогал по двору, потом играл с щенком, а бабушка сидела в углу дивана и всё смотрела, улыбалась своим беззубым ртом.
К лету Тиша подрос, хотя стал совсем небольшим, до колена. Мы вместе ходили к реке за рыбой или отгонял я с ним корову в поле. С появлением Тишки Вера Семёновна ожила, посвежела, стала даже толще. Заботилась о нём будто о младенце отдельно варила ему еду, вычёсывала шерсть, читала журналы «Домашний ветеринар».
Пошёл четвёртый, пятый год. Всё продолжалось по-прежнему: утром Тишка ждал меня у калитки, потом провожал до школы целых три километра. День к обеду снова у ворот, чтобы идти со мной домой. Разлилась весенняя грязь, пробивался сквозь сугробы всё ходил за мной. Так прошло девять лет.
Дальше учиться нужно было уезжать в Курск либо в лицей, либо в техникум. На семенном совете решили: отправлять меня учиться в город. В то утро, когда подходил пароход, я долго сидел на крыльце бабушки Веры, обнимал Тишку и плакал.
Бери его с собой, если так любишь, всхлипывала бабушка.
Как я его возьму? Тишка это ведь Ваш, родной… С мамой будете чаще видеться, я звонить буду.
Когда «Метеор» отъехал от пристани, я стоял на палубе, рыдал, а Тишка бегал по доскам, недоумевая, почему я его бросил.
Учёба в аграрном техникуме закрутила меня с головой изо дня в день книги: ветеринария, экономика. Друзей почти не было, лишь одноклассник время от времени навещал.
Перед самыми новогодними каникулами звонит мама: «Вера Семёновна совсем плоха, неделю не встаёт, а Тишка не отходит ни на шаг, корм даже к кровати пришлось ставить». Я сорвался на поезд на несколько дней раньше.
Я зашёл Тишка уныло сидел возле кровати, смотрел на бабушку, не моргая, скулил. Она шевелила тонкой рукой, пыталась погладить его по голове. Увидев такое, сердце дрогнуло: усыхающая старушка и её верный пес, утешающий в последние дни. Я понимал, что прощание неизбежно.
После Рождества, когда уезжал обратно в Курск, было ясно навсегда прощаюсь. Тишка меня уже не провожал дальше крыльца, ни за какие угощения оставался с ней. Я шёл к станции с тяжестью внутри: пес понял всё, стал заменой неслучившемуся ребёнку для бабушки.
В феврале бабушка Вера умерла.
Что может понимать шестнадцатилетний парень в разлуке и смерти? Да, не каждому суждено испытать боль по старой соседке и собаке, но для меня Тишка был живым воплощением преданности и дружбы, какого не было ни у кого больше.
Весной я смог приехать только после сессии. Про Тишку никто ничего толком не знал. На похоронах он метался у могилы, пытался прыгнуть внутрь, копатели оттаскивали его руками. С того дня он жил у нас, отец построил ему будку, но Тишка всё убегал к дому бабушки Веры, ждал её, а как потеплело исчез Не дождался меня.
Я всё лето ходил по селу и по соседним деревням, искал, показывал снимки. Обошёл и Курчатов, и Дичню, но никто не видел моего друга. Я думал: он, может, надеялся, что бабушка вернётся, сидел у порога, а потом отправился искать её туда, где её больше нет…
Шёл август.
В один день мы с родителями поехали на кладбище в Ревякинскую рощу, километров за сорок от деревни. Я и в мыслях не держал искать там Тишку. Но стоило нам выйти у церкви, как вижу: несётся с расправленными ушами, искаженными от счастья, мой Тишка! Он бросился ко мне, я упал на колени мы оба плакали. Он лизнул мне лицо, лапами обхватил за шею, визжал от радости.
Я вытащил из машины всё, что взяли перекусить: котлеты, пироги, хлеб. Тишка жадно ел, не отводя от меня глаз.
Ко мне тихо подошла женщина из церкви:
Ваш пес, наверное? Я его с весны тут подмечала. Он всё на одной могилке живёт, целыми днями роет лапами, да так что крест едва держится… Я закапывала обратно, он всё роет.
Всё стало ясно это могилка бабушки Веры.
Пошли на кладбище. Тишка не отходил от меня ни на шаг, только смотрел снизу вверх. У холмика Веры Семёновны и деда Лёши вся земля была изрыта. Отец поправил крест, мама положила цветы. Я сел рядом, взял Тишку на руки тот лизнул мне руку, жалобно скулил.
Пусть сам решит, остаться ему здесь или ехать с нами, спокойно сказал отец.
Я не хотел оставлять его тут, знал: осенью, зимой тут погибнет, старый он уже, не выдержит.
Когда мы уходили с кладбища, Тишка метался между могилой и нами, но в последний момент запрыгнул ко мне на колени в машину. Я обнял его, сквозь слёзы прошептал:
Всё, Тиша, родной, больше я тебя никогда одного не оставлю.
