Мне тогда было лет пять или шесть, это случилось ещё в начале девяностых, когда в нашу деревню под Калугой переселились из Москвы двое пожилых людей бабушка Вера и дедушка Алексей. Они купили дом прямо напротив нашего небольшой, приземистый, всего с двумя окнами, но с огромным садом, который по возрасту уже не могли толково возделывать. Каждый день они гуляли: то шли по тропке в лес, то выходили к речке, лишь иногда выбирались в районный центр за продуктами в рублях. Жили старики тихо, никого не беспокоили, к нам в дом не заходили, только два раза в неделю приходили за молоком. Мы тогда держали целое хозяйство, сами жили не богато, и бабушка Вера всегда потихоньку передавала мне разные мелочи шоколадку, тетрадку, а то и пару рублей на мороженое. Детей у них не было вовсе.
Прожили они у нас года три, может чуть больше, и вот однажды, в долгий зимний вечер, когда мы уже улеглись в постель, кто-то тихо постучал в окошко. Это пришла бабушка Вера, вся взволнованная, и сказала: «Алексей Иванович умер» Мы с родителями помогли ей, как могли, с похоронами. После смерти деда бабушка Вера долго тяжело болела, почти не выходила из дома, и мы стали по очереди ходить к ней, навещать, приносить ей обед, разговаривать. Каждый раз она рассказывала, как прожили они с дедом Лёшей вместе пятьдесят два года, как молодыми работали в тяжёлом цеху на заводе в Москве, как решили подарить свою квартиру племяннице и переехать на покой поближе к природе.
С приходом весны бабушка Вера немного пришла в себя, привыкла к одиночеству, и вот однажды позвала меня к себе. Когда я зашёл показала мне картонную коробку, где возился маленький серый щенок. До этого собак я не любил, да и к животным был равнодушен, но тут что есть сердце, екнуло, и я влюбился в этого малыша с первого взгляда.
С тех пор помню тот момент: я сижу на полу, осторожно глажу щенка, а бабушка Вера смотрит, улыбается своей беззубой улыбкой и первый раз за всё время хоть немного стала похожа на прежнюю.
У нас с дедом Лёшей ни собак, ни кошек не было, да и детишек Бог не дал. Одна-то жить нелегко. Он у меня сегодня на рынке при районном центре, возле мусорки, остался. Ну сила же Божья, жалко стало такой славный
Я боялся дышать лишь бы не спугнуть это крохотное чудо.
А что он ест-то? спрашиваю, чуть не плача, ему ведь кушать, наверное, хочется?
Я ему молоко тёплое налила, да только он из миски не пьёт, соску ему надо, а у меня нет. Завтра в райцентр поеду куплю, виновато прошептала бабушка.
Я мигом помчался домой, вытащил соску у младшей сестрёнки, и так мы этого щенка вскормили. Оказалось, цыплёнку-то всего несколько дней. Сначала и имени у него не было бабушка хохотала, предлагала назвать его Чубайсом за рыжие уши, а я упирался: давайте Тишкой, потому что тихий он и трогательный. Так и пошло: Тишка, Тиша, Тишенька.
Мы с бабушкой Верой долго выпаивали Тишку грели ему молоко, резали хлеб мелко, готовили вермишельку. Когда потеплело, выпускали бегать во двор. Щенок был слабенький, болезненный, видимо, что мать его не выкормила, но мы всей душой за него переживали. После школы я бегом к бабушке Тишку проверить, потом уроки, потом снова к ней играть с щенком. Она сидела на старом диване, глядела и улыбалась и будто бы самой жизнь возвращалась.
За лето Тишка вырос, но оказался совсем мелким, от лап до головы не больше тридцати сантиметров. Утром я гулял с ним, помогал отгонять коров на пастбище, а если был занят он был с бабушкой Верой, наяривал за ней по двору. С появлением Тишки бабушка будто помолодела, стала заботливее, читала книги о собаках, кормила его вкусностями, чесала, ухаживала.
Годы шли: один, другой, пятый Всё это время Тишка жил у бабушки Веры, по утрам забегал к нашему крыльцу, ждал, пока я пойду в школу, бежал со мной три километра туда и обратно. И в жару, и в метель сопровождал меня.
Учился я в соседней деревне все девять лет, а дальше надо было уезжать или в город, или учиться в райцентре, жить в интернате. Родители решили надо сыну ехать учиться в Москву.
Перед самой дорогой я долго сидел на крыльце у бабушки, держал Тишку на руках, плакал.
Возьми с собой, если жалко расставаться, тоже со слезами сказала бабушка Вера.
Куда ж я его? Да он твой теперь, бабушка. Ты себя береги, мама будет к тебе каждый день заглядывать. Я буду звонить обязательно.
Когда ракета на реке отчалила от пристани, я стоял, рыдал. А Тишка бегал по мосткам глядел мне вслед, будто не понимая, как это я его одиного бросил.
В городе учёба меня захватила по полной: читал книжки по ветеринарии, сельскому хозяйству, с однокурсниками особо не дружил разве что иногда встречался с земляком в соседней общаге.
Незадолго до новогодних праздников мама позвонила: бабушка Вера тяжело заболела, уже неделю с кровати не поднимается, а Тишка весь день у изголовья, даже миску ему к кровати принесли.
Я поехал домой раньше времени. Дома Тишка сидел на стуле у бабушки, не отрывал глаз, жалобно скулил. Бабушка Вера едва-едва гладила его по голове, касалась носа. Обоим было тяжело и видно, как исхудали от заботы. Передо мной была разрывающая сердце картина: бездетная старушка и её последний друг.
В Рождество я уходил обратно в город, понимая живой я бабушку, скорее всего, больше не увижу. Тишка проводил меня только до крыльца: не мог оставить хозяйку даже на мгновение. Я чувствовал эта собачья верность глубже, чем многие понимают.
В феврале не стало бабушки Веры.
Кому, вроде бы, годится горевать шестнадцатилетнему мальчишке по старой соседке и её псу? Но тот, кто хоть раз жил душевной привязанностью, поймёт, что боль от утраты невыразима словами. Только верный пёс способен испытать такую тоску о тебе, как испытывает человек по близким.
Домой я приехал только после экзаменов, в конце мая. Где был Тишка никто не знал. Мама рассказывала, что на похоронах Тишка всё время бегал вокруг могилки, хотел даже прыгнуть внутрь, но его отгоняли. Потом увезли в наш дом, отец сбил для него будку с подстилкой, но Тишка к нам идти не желал, всё крутился в доме бабушки Веры, а потом куда-то пропал. Я все лето обошёл соседние деревни, район, показывал фотографию, искал по дворам без толку. Наверно, думал я, он ждал бабушку, но, не дождавшись, ушёл её искать.
Наступил август.
Как-то всей семьёй мы поехали на кладбище в родовую рощу до туда добрых пятьдесят вёрст. Не думал и искать там Тишку. Но стоило выйти к церкви как вдруг вижу: мчится ко мне мой Тишка с оттянутыми назад ушами и высунутым языком!
Я упал на колени, обнял его и зарыдал.
Тишка, милый мой Ведь искал я тебя всё лето, а ты где оказался
Тишка, встав на задние лапы, лизал мне лицо, сам, кажется, и плакал от радости прыгал чуть ли не до головы. Был грязный, худой. Я тут же ему высыпал всю нашу кладбищенскую снедь котлеты, пироги, хлеб. Он ел, не отрывая взгляда.
Подошла женщина из церкви:
Это ваша собачка? спросила.
Его, сказала мама, вытирая слёзы.
Он с весны тут. На одной могиле живёт, ту всю лапами перекопал, я лопатой уже закапывала, а он всё роет.
Всё стало ясно это могилка бабушки Веры.
Мы пошли по рядам родственников Тишка не отставал ни на шаг, смотрел всё время вверх, на меня. Мы возле могилки бабушки Веры и деда Алексея, всё перекопано Тишкиными лапами, особенно с той стороны, где лежит бабушка. Отец поправил крест, мама уложила цветы. Я сел на корточки, взял Тишку на руки, он то на меня смотрел, то на могилку, лизал мне лицо.
Не принуждай его ехать с нами. Может, захочет здесь остаться, сказал отец.
Не могу оставить его: скоро осень, зима, погибнет. Ему почти десять лет, уже старик, отвечал я.
Когда собрались уезжать, Тишка метался: то к могиле, то к нам. Наконец, стоя у машины, вдруг прыгнул мне на колени.
Тишка, родной, больше тебя никогда не оставлю одного твердил я сквозь слёзы.
