Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома. Вышла к остановке, села в такси и больше не вернулась. Брату было пять. С тех пор всё изменилось: отец стал вставать рано, чтобы приготовить завтрак, учился стирать вещи, гладить школьную форму, неуклюже расчесывать нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибался, меряя гречку, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное бельё. Но он никогда не позволял нам ни в чём нуждаться — возвращался уставшим с работы, помогал с домашними заданиями, готовил завтраки на следующий день. Мама так и не навестила нас, а отец никогда не приводил в дом другую женщину, не называл никого своей спутницей. Мы знали, что он куда-то ходит, иногда задерживается, но его личная жизнь оставалась вне стен нашего дома. Дома были только я и брат. Я ни разу не слышала, чтобы он был влюблён снова. Его жизнь была — работать, приходить домой, готовить, стирать, ложиться спать и повторять всё заново. В выходные он водил нас в парк, на речку, в торговый центр — даже просто смотреть на витрины. Научился заплетать косички, пришивать пуговицы, готовить обеды. К школьным праздникам сам мастерил нам костюмы из картона и старых вещей. Никогда не жаловался, никогда не говорил: «Это не моя работа». Год назад папа ушёл к Богу. Это случилось быстро, на долгие прощания не было времени. Разбирая его вещи, я нашла старые тетради — там были записи расходов, важные даты, заметки: «Оплати сборы», «Купи обувь», «Своди дочку к врачу». Я не обнаружила ни любовных писем, ни фотографий с другой женщиной, ни следов романтической жизни — только следы человека, который жил ради детей. С тех пор, как его не стало, меня не покидает один вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Отец остался и будто бы отказался от своего. Он больше не строил семью, не создавал дом с партнершей, не был чьим-то приоритетом — кроме нас. Сегодня я понимаю: у меня был невероятный папа. Но теперь я знаю, что он был мужчиной, который остался один, чтобы не были одиноки мы. И это тяжело. Потому что теперь, когда его нет, я не знаю, нашёл ли он когда-нибудь ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь, когда мама захлопнула дверь, вызвала Яндекс.Такси прямо у подъезда и исчезла в московской сырости и больше её никто не видел. Брату тогда исполнилось пять.

С этого момента наш дом поменялся до неузнаваемости. Папа взялся за подвиги, к которым, честно сказать, ни один мужчина в нашей семье раньше не дорос: вставал ни свет ни заря, чтобы заварить нам овсянку на молоке, учился принудительно обращать внимание на режим стирки, гладил наши школьные рубашки так, что они больше напоминали бумагу для принтера, а косы мне плёл, как будто боролся с анакондами. Он перепутывал соль и сахар, рис превращал в нечто, похожее на клейстер, иногда забывал, что белые и цветные вещи живут свои отдельные жизни в барабане стиральной машины. Но при этом мы никогда не оставались голодными или неаккуратно одетыми. После работы папа приходил домой столь уставшим, что казалось, если поставить ему тапки за диваном он в них споткнётся, не глядя. Но всё равно садился за домашку, черкал подписи в дневнике и собирал нам булочки с колбасой на завтра.

Мама ну, конечно ни разу даже не позвонила, не то что наведалась. Папа никогда не приводил в квартиру никаких тётенек, ни одну не называл “подружкой”, хотя шептались, что иногда он задерживался “на работе” дольше обычного. В нашей квартире жили только мы трое: мой брат, я и папа. О том, что он снова полюбил, я ни разу не слышала папа, словно загнал себя в рутину: работа, домой, котлеты, стирка, сон. Повтори.

По выходным он таскал нас в парк Сокольники, возил на ВДНХ, иногда заводил в «Окей» блуждать между полками и пересчитывать рубли, которые могли бы исчезнуть, если мы купим очередную шоколадку. Папа научился заплетать мне аккуратные косички, пришивать пуговицы от школьной формы и даже варить суп, который иногда был вполне съедобным. К праздникам мастерил нам костюмы из старых простыней и картона такие шедевры, что младшеклассники ходили за нами, глядя с завистью. Никогда не жаловался. Даже не заикался, что это вообще-то мамина обязанность.

Год назад папа ушёл к Богу быстро, без долгих прощаний. Когда мы разбирали его вещи, я нашла стопку потрёпанных тетрадей: там он записывал расходы на коммуналку, важные даты, напоминания вроде оплатить кружок, купить ботинки, отвести дочь к врачу. Ни одной любовной записки, ни одной фотографии с барышней, ни намёка на второй шанс в личной жизни. Только строчки человека, чей мир, судя по всему, крутился исключительно вокруг детей.

С тех пор, как его не стало, меня грызёт один вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался и будто отказался от своего. Он больше не строил семьи, не становился для кого-то главным человеком, кроме нас.

Теперь я понимаю: отец у меня был, мягко говоря, потрясающий. Но одновременно осознаю, что это был человек, который выбрал одиночество, чтобы мы не чувствовали себя одни. И теперь, когда он ушёл, тяжело думать: получил ли он когда-нибудь ту любовь, которую заслуживал?