Моя мама примерила моё свадебное платье, испортила его и не захотела платить. Тогда я достала своё тайное оружие.
Однажды мне приснился странный сон: сквозь мутное оконное стекло на окраине Киева я возвращаюсь домой и обнаруживаю, что моего платья за 110000 гривен больше нет. Всё начинается с того, что моя будущая свекровь, Галина Алексеевна, уже много недель буквально дышит мне в спину своими сообщениями: “Ну нашла ли ты уже себе платье?”, “Смотри, Мариша, выбери что-нибудь приличное, а не то, что на чебурека похоже.”
Но когда я звала её пройтись по магазинам вдоль бульвара Леси Украинки, она отмахивалась: “У меня мигрень,” отвечала. Или “Дела в этом месяце, сердечко. Не могу.” Моя родная мама, Татьяна Васильевна, только качала головой необычайная вовлечённость кого-то, кто даже не потрудился заглянуть в один бутик на Лукьяновке.
“Чудно, что она так пристаёт, ничего толком не предлагая,” замечает мама, пока мы меряем платье за платьем. Я отмахиваюсь и стараюсь сосредоточиться на огоньках, что искрят по кружевам моего будущего, прямо в зеркалах примерочной.
В мгновение ока я оказываюсь в белоснежном океане шелка и фатина платье цвета топлёного молока, струящиеся рукава покрыты замысловатыми вышивками. Серебряные бусины вспыхивают, как северное сияние. Я вращаюсь, и всё вокруг искажается будто на меня смотрят сквозь воду.
“Мариночка,” почти шепчет мама, глаза у неё предательски блестят. “Вот оно. Самое-самое.” Оно стоит всех сколько бы ни стоило. Я покупаю это платье, чувствую, будто подписываю странный договор с самой собой на счастье, а может, и на что-то тревожное.
Я пишу Галине Алексеевне: “Нашла платье жизни!” Она сразу требует: “Привези хочу рассмотреть.” Я отвечаю: “Извините, но платье останется у меня до свадьбы. Пришлю фото.” “Фото не нужно! Принеси платье!”
Я отказываю вновь и вновь. Она непреклонна, но я не уступаю. В конце концов она уходит в тень.
Через пару недель я провожу день у мамы ловим весенний солнечный свет, клеим бумажные голуби для банкетного зала. Вечером возвращаюсь в квартиру в Подоле, но что-то не так ботинки Артёма, моего жениха, не стоят у двери. “Артём?” зову пустоту. Никто не отвечает. Я иду к шкафу там, где должно висеть платье, пустота. В душе гудение, как у троллейбуса в мороз.
Трясущимися руками набираю номер Артёма. Его голос чужой, прерывающийся. “Ты отнёс платье своей маме, так ведь?” мой голос будто и не мой. “Она только взглянуть… Ты была не дома…” Прерываю его: “Верни всё обратно. Сейчас же!”
Он приносит сумку через тридцать минут, но по глазам и натянутой улыбке ясно случилось нечто непоправимое. Абсолютно абсурдно: я открываю сумку и вижу, что платье растянуто, кружево подрано, молния чудовищно покорёжена, зубцы сверкают, будто волчьи клыки.
“Что вы наделали?” шепчу я. “Да ничего, Марина, может просто плохо сшито было, расшилось, когда мама расстёгивала пакет?” он даже не смотрит в глаза. “Это невозможно! Она что, его на себя натянула?” “Ну…”
Я хватаю телефон, звоню Галине Алексеевне и вывожу её на громкую связь: “Вы все мне теперь должны 110000 гривен!” Артём теряет дар речи. А Галина Алексеевна… смеётся во всё горло: “Да брось! Я застегну тебе молнию, всё будет как новенькое. Шить умею.”
“Это не только молния! Всё изорвано,” рыдаю я, “вы же просто не должны были это делать!” Она отмахивается “Из мухи слона делаешь”.
Артём молчит, смотрит в пол как будто растворяется в ворсинках на ковре. Мои глаза налиты слезами, я убегаю в спальню царапать ладонями разбитое сердце и сжимать лоскутья этого чужого теперь платья.
Через два дня вдруг появляется сестра Артёма Оля, с лицом, будто она принесла плохие вести. Она говорит: “Я там была. Мама всё примеряла, я не смогла её остановить. Прости.” Она смотрит на меня и протягивает телефон. “Я знала нужно хоть как-то тебе помочь. Вот.” На экране Галина Алексеевна на фоне жёлтого шкафа в моей сорочке, кричит, смеётся, возится с затянутой тканью и молнией, играя в балаган на всю квартиру.
Оля шепчет: “Используй эти снимки. Пусть возместит ущерб.” Я слушаю её план, ощущая себя персонажем известного анекдота “А ты попробуй!”.
С дрожью в руках я пишу Галине Алексеевне: “Если вы не компенсируете ущерб, эти фото увидит ваша церковная община и друзья.” Она бросает: “Ты не осмелишься.” А я ей “Проверь меня”.
В ту же ночь выкладываю всё на Facebook: фото её и мои, прежнее платье и его жалкие обломки. Внизу пишу: “Свадебное платье это не кусок ткани. Это мое доверие, мои мечты и целый замок ожиданий. Сегодня всё это порванная нить.”
Утром Галина Алексеевна влетает ко мне без стука и кругами бегает по комнате: “Сними! Люди смеются! Мне звонят, пишут, все теперь знают…”. “Это вы сделали сами,” отвечаю её ледяным спокойствием.
“Артём, скажи этой девушке, пусть удалит!” Артём съёжившись пытается вставить слово, но я смотрю на него и впервые в жизни по-настоящему вижу: застенчивое бегство, невнятное мычание. “Не надо, Артём,” отвечаю сама. “Больше не надо.” Снимаю обручальное кольцо, бросаю его на стол. “Больше не будет свадьбы. Мне нужен кто-то, кто меня защищает, а не его мама в чужом платье.”
Тишина после этих слов была как глухой колокол. Галина Алексеевна открывает и закрывает рот. Артём что-то пытается сказать я провожаю их взглядом к двери: “Выйдите. Оба.” Когда они исчезают на лестничной клетке, мне становится легко. Сон растворяется, утро скользит по стенам. Всё кончено но и всё начинается заново.
Этот сон переплетение чужих судеб, выдуманных имен и абсурдных событий. Всё совпадение случайно, а мир лишь зыбкая зыбь в Киеве, где любая история может быть только сном.
