Моя тайна
Сон странный и тяжелый: лежу я на мокром, промерзшем снегу где-то под Киевом, а в ушах будто шум электрических поездов, катящих через ночь над Днепром. Снег под мной чуть подтаял позже подморозило, и он стал твердым, как стекло, но изнутри тянет горячей рекой: кровь стучит в висках, грудь давит, рот пересох до ломоты. Лицо будто припекает самоварной крышкой, чужой и тяжелой.
Я медленно как будто рука и не моя зачерпываю снег, жую его между зубами. Он тает на языке, оставляя сладковато-ржавый привкус: во рту кровь, она сочится из десен, как если бы я кусал яблоко, а оно оказалось глиняным и железным. Захотелось выплюнуть, но даже разомкнуться сил нет.
Снег притупляет боль бесплатная украинская анестезия, спасибо тебе, чертов лед! Но все равно боль не уходит уходит только чуть, к низкому, заревому горизонту, где оранжевым пятном падает за киевские деревянные дома солнце. Глаза слепит, будто не сияния, а паяльная лампа.
Я закрываю глаза, вижу диск солнца мутным, желтовато-серым это, наверно, небо в моем сне.
Хочется отползти, забраться куда-нибудь в яму, в овражек, спрятаться, свернуться, согреться, как побитая собака на стремянке в тени сирени. Не могу. Ноги лежат, мертвые, раздетые до костей, лишь иногда по ним бегает судорога.
Пробую повернуться на бок, опираюсь на правую руку она будто ватная, в плече жгучая спица.
Ничего. Иначе надо! слова идут трескучим шепотом, будто сквозь батарею.
Голос свой слышу хриплый, дрожащий, мне от него страшно.
С левой стороны все цело удается подтянуться и возиться, сесть, но ладонь уходит в промозглый сугроб. Снова изнутри холод, пустота.
Здесь и сейчас может, уже хватит, можно умереть? Вот прямо сейчас. Пусть пустота накроет, и тогда всё кончится и кровь, и снег, и закат над Лаврой, и мысль постоянная: сам виноват, забрал, что не по плечу. Сделал шаг в пропасть, а внизу не шумят березы, а только тишина.
Завтра меня искать будут обещали. Но может, волки поспеют раньше, сожрут, а враги пусть обгладывают кости. Все смешалось враги, животные, чужие двуногие и серые хищники.
Сумерки приходят быстро как на Сергеев день. Спать ужасно хочется: в голове темнеет, то исчезаю, то выныриваю в боли мышечные судороги, хлопанье зубов. В этом сне рождается бессильная злость: как будто я бросаюсь голым руками на врага, а ему страшно, не от силы, а от дурости моей.
Но всё равно мстить не в силах. Мстить женщине я не буду не смогу, тьфу! Злость моя остается пуста, только мозг трещит, скрипит, крутится в черепе.
А еще в животе ползет страх громоздкий, кишащий страх смерти. Не дает окончательно погрузиться в черноту.
В подлеске с левой стороны волк воет во сне воет, но я будто слышу его наяву.
Не получите меня, братцы! мыслю ни двуногие, ни четвероногие!
Сдвигаться надо. Куда? Как? Ползком, хоть в сторону, лишь бы от этой точки, где я стал ничтожным пятном в сугробе.
Мама По-детски давит жалость мама ждет, волнуется. Как она там? Я даже не сказал, где меня искать и как всё кончилось. Но ей скажут, а она будет плакать. Отец, может, проклянет поделом.
Оттошнило. Слезы замерзли на щеках, не дослались до сердца, не впитались в старую украинскую куртку.
Я пополз нелепо подставляя левую руку, шлепая ногами по снегу, тянусь, оставляю за собой красные полосы.
И тут я проваливаюсь в ничто приятное, мягкое, пустое, будто даже если это ад, оно уютно мне, и я хочу остаться здесь, с этими демонами и разбитым телом оно мне уже не нужно.
Но и здесь я не нужен. Лицо вдруг прострелил резкий желтый свет, рот наполнила ледяная, обжигающая вода.
Ну что, давай! хлопает меня по щекам мужик, пыхтя, будто он мельник из-под Харькова. Холод, боль, голос мой с хрипом и рвотой выползает наружу.
Живой, значит Ну, ладно поволоклись домой. Тут рядом у меня хатка, звучит голос. Руки поднимают, кладут на овчинный тулуп. Эк тебя побили, братец! Всё поле это у них, будто кладбище причитает спаситель, укладывая добро. Сейчас подлатаем там разберемся, что дальше.
Осознаю, что говорю о волках, о врагах, мечусь в чужом сне Потом становится тепло, уютно исчезаю.
***
Вижу Тамару во сне она смеётся, тянет меня за щеки, дразнит: ты, мол, теленок. Ее полные плечи под руками, а она вдруг убегает, бросает халат, уходи, пора, Максимушка!
Тома Я хочу спать, рано ещё, говорю. Но знаю, день уходит. Я часто у неё ночую, ужин от её руки как пир в гастрономе, но при этом тишина, тайна, и постель всегда пахнет глаженым бельём.
Она старше меня на пятнадцать лет, изысканная, нежная, как фарфор с позолотой; я горжусь, что она выбрала меня среди мальчишек, что крутятся у неё под ногами.
Я любуюсь, как она надевает белье, чулки, платье гляжу в зеркало, а она там, за размытым стеклом, едва слышно улыбается. Богиня!
Но каждый раз она меня выгоняет: “Пошел вон, Макс! Застегни молнию!” Грустно, но сладко.
Её муж Аркадий Петрович. Человек строгий, с выгоревшим взглядом. По утрам Тома варит кофе крепкий, с перцем, как ему надо, чтобы не засыпать. Она ставит ноги на перекладинку табуретки, а я из уголка комнаты смотрю как бы её не выдала моя любовь, не вырвалось бы мое имя.
Вечерами я крадусь к её окну стою под её балконом, глядя, в каком окне зажжется свет. Вижу, как Аркадий в своём халате ест ужин, пить чай с печеньем. Думаю: за что ты, Тома, за такого вышла? Видно, судьба.
Я следил так за ней, пока не решился залезть в окно, когда он уехал в командировку. Она хотела закричать, но я зажал ей рот и поцеловал. Пахла она невообразимо: волосы, кожа, платье все было сладко, как сахарная вата на Андреевском спуске.
А мама моя у неё всегда от одежды шёл запах дешевого табака, и зубы желтые от махорки. Раньше стеснялся, но теперь думаю: купить бы ей что-нибудь, да всё не решаюсь.
Деньги отдаю Томе на цветы. Её муж не дарит цветов не слышал об этом у них в доме никогда. Вещи все старинные духами всей квартиры веет, посуда хрустальная, мебель дорогая, но сама Тома рассказывала не раз: всё это осталось от родни. Аркадий только пользуется.
Мне важна была только она, и пусть хоть на сеновале! Главное она рядом.
Мы вместе пили водку, и её хохот плавился в крови. Она была против всего этого, но я настаивал: быть ей моей, хотя и тайно.
Случайно встретился ей в метро был пьян и обнаглевший, начал добиваться, пока не проводил. Потом стоял под окном, крался по вечерам как в бреду.
Я видел, как её муж ужинал, а Тома подавала ему чай. Её муж был худой, сутулый, неуклюжий. Не понимал: зачем ей такой?
И вот, когда он в очередную раз уехал, я был с ней.
***
Шли дни. Вдруг появляется отец у проходной завода я копаюсь в холодильниках, пью чай в цехе, а он дрожит, комкая кепку.
Мать забрали ночью. Опять желудок, еле выговаривает.
Злюсь отвлекает от мечтаний. В больнице мама лежит в коридоре на каталке, её тошнит. Суп Томка передала. Она ангел.
Я ухожу, не интересуясь, что будет дальше: голова полна Томой.
***
А потом беда. Аркадий приезжает без предупреждения, Тома лихорадочно убирает квартиру, чтобы он не учуял чужих следов. Но он замечает: «Смердит, Тома! Не согрешила ли ты тут?» Она увиливает, предлагает кофе. Он дарит ей серьги с рубиновыми камнями тяжелые, потемневшие. Грозит, если не наденет.
Этот человек был сыном алкоголички с украинского хутора вырос худой, обиженный, научился отбирать у жизни и сел на шею Томе, когда её жениха убили в подворотне. Свадьба, долг теперь он хозяин.
***
Как только муж уезжает Тома зовет меня. Мы вместе, страсть и огонь, забываю обо всём. Уже три дня дома не ночую, пропал.
***
Встречаю отца он плачет. Не знаю, что мама снова осталась на каталке. Мне всё равно ищу Тому.
***
Вернувшись, вижу: Тома плачет, бросает мне сверток серьги с черными пятнами.
Унеси! Я их боюсь! Аркадий принес грязные. Выброси!
Я выбросил, не замечая фигуры в кустах худого мужчину в плаще.
***
Ночью пришли. Когда спали, ворвались Аркадий и его люди, били меня, Тамара визжала. Он сказал:
Извините, пришел забрать своё. Томочка, дай мне цацки.
Он поставил меня на колени, бил, напоминал: мать твоя умирает, а ты развлекаешься. А Тома подыгрывает, обвиняет меня в воровстве:
Я бульон для твоей матери варила, а он меня обчистил! Кричит мне, хоть часы отдала врачу за аборт наш ребёнок был бы
Меня вновь избили, выволокли на снег и бросили. Аркадий говорит:
Влюбляться, изменять это ладно, а моё красть нельзя. Моё значит, моё.
Лежу на снегу осталось только знание: самая любимая женщина меня предала. Сердце остыло и исцелилось.
***
У охотника родом из Черкасс я провалялся недели три. Он с местным лекарем меня залечили, а когда я вышел, вышли разговоры:
Аркадий Петрович давно тебя выкупил. Заплатил нам гривнами. Его жена змея, торгует его золотом, а тебя, как и других, просто сдает. Ты не первый, и не последний.
И вот я ушёл.
***
Дошел до города к вечеру, побежал в больницу мамы там нет, говорят, и не было. Домой прихожу мама жива, целует, кормит жареной картошкой.
Аркадий Петрович помог, говорит она. Ты ему спасибо скажи. Он мне отдельную палату выбил.
Отец лишь смотрит внимательно, мутно. Я отвожу взгляд.
***
Годы спустя я с женой Машей хожу по базару в поисках ёлки все елки одинаковы, нет своей. Заходим в темный уголок, где торговка ворчит: “Покупай, а уж потом щупай!” Вижу это Тома. Суровая, усталая, лицо каменное. Я взял Машу за руку “Пойдем, здесь плохие деревья, лучше сами срубим”.
Тома осталась на ветру, Аркадий сидит где-то, пьет дорогое шампанское. Она здесь, и мальчиков, чтобы спасли, у неё больше нет.
Я отвожу Марусю свою родную, настоящую, живую. Она меня по-настоящему любит, а я не могу поверить, что достоин этого.
Всё ли я благодарен Аркадию, что не велел убить меня тогда? Победил он меня сделал своим должником. Так и надо мне.
