Моя мама как будто растворялась в наполненной паром кухне, где на столе мерцали банки с соленьями, а вечерняя мгла бродила между занавесками. Родня у неё немаленькая. Было у бабушки шесть детей, теперь вот только трое осталось. Мама с одной из тёток живут в деревне, где летом трудятся в поте лица, а зимой перебирают картошку и считают копейки из того, что удалось заработать в горячий сезон. И у нас, конечно, грядки во дворе капустные листья дрожат, как зелёные платки.
Вторая мамина сестра давно перебралась в город в Ярославль, кажется, там живёт. У неё просторная квартира с окнами во двор и ещё дача у самого водохранилища, где вечером над гладью плывут чайки. Её муж директор на строительном предприятии, строгий, в очках с толстым стеклом. Говорят, некогда и они с мамой жили рядышком, на одной улице, и всегда друг другу помогали, картошку копали, борщами обменивались. Но всё прошло, и как будто память об этом растаяла, когда сестра вышла в люди, стала хозяйкой жизни, забыла, как пахнет деревня.
Как-то раз мама услышала, будто бы по радио, будто наяву и во сне, что у сестры дочка вышла замуж Зинаидой её зовут. От удивления чуть не пролила варенье, но виду не подала, а стала говорить всем, мол, знала об этом. Как не стыдно сестра замуж выдала единственную дочку, а её, маму мою, даже не пригласили, ведь она, мол, не городская, не смотрит сквозь окна троллейбуса.
Пришла домой, рассказала всё другой тёте той, что через забор. Та только открестилась: тьфу, мол, вот и родня… Обида закапала по стене, как дождь по черепице. Решили позвонить, поздравить для приличия, но голос в трубке был сухой, как десяточка у кассира: «Спасибо», и тут же короткие гудки.
Но вот в один снежный вечер, когда за окном метель складывала сугробы, городская тётя явилась в дом, прихватив дочку и нового зятя. Привезли банку свежей свинины и дорогого вина, бутылка рубины по стеклу царапала лунные лучи. Но мама, смотрев из-за печки, не выдержала: гнала их к двери словами тяжелыми, как гири. «Если стыдно вам, что мы сельские, не нужно на порог ступать, сказала она, нечего моститься тут, где капустный дух сильнее, чем парфюм!»
Зять городской Михаил Петрович только пожал плечами: «Что ж, извините, стыдно, конечно, в ресторан вас вести, а то всё мясом провоняет…» В этот момент слова были как лягушки в молоке сердце сжалось. Мама сказала, чтобы больше и шагу не делали к нам, чтобы забыли нашу избу, будто и не было её никогда.
А та тётя, что живёт через забор, встала рядом, подставила плечо: «И правильно! Пусть и не звонят больше. Лучше будем солить огурцы вдвоём, чем ловить их городской холод». И в тот вечер снег сыпал на край крыш и вся семья стала вдруг чужими, как во сне, где не надо никому объяснять, почему уходишь босиком по снежной дороге вдаль.
