Не, Серёжа, а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей всё равно. Не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл.
Я застыла в прихожей, обе руки держат пакеты. Ключи ещё звенели в замке дверь за собой не успела закрыть. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Кости только без сахара и без красок. Я мысленно просчитывала, успею ли разморозить мясо, или опять бросаю его в сковороду в виде ледяного куска, и получится не жаркое, а паровое.
Вадим стоял спиной к входу, прижав телефон к уху, и помешивал чтото в кружке свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он никогда не моет.
Да она и не узнает, пробормотал он, делая глоток. Скажу: «документы на переоформление, подпишешь». Она же верит мне. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатно.
Он рассмеялся. Смех тот я слышала в гараже, когда он шутил с друзьями, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же он смеялся, когда Маленький Костя падал с велосипеда, а я бросалась с зелёнкой, а Вадим стоял и говорил: «Ну что, как цыпа, пусть встаёт сам».
В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол, достала телефон и включила диктофон.
Из кухни доносилось бормотание Вадим уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала плюёт яд, а потом переходит к пустякам. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и держалась, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «заключить сделку на следующей неделе».
Потом Вадим положил трубку, сыпнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подняла пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь и прислонилась спиной к косяку.
Под коленкой гудел холодный огонь хотелось то ли закричать, то ли выть, как собака. Двадцать четыре года брака. Костя, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу три раза в неделю до её последней минуты. Его носки, котлеты, вечное «Люб, где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. А покупатель уже есть.
Я села на кровать, уставилась на руки. На них осталась гречневая пыль. Взглянула на обручальное кольцо тонкое, стертое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Хочется сорвать и бросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели сначала сосчитай до десяти, а потом решай, что делать».
Я досчитала до двадцати. Затем встала, промылась ледяной водой и вытянула из ящика старую записную книжку. В ней нашла номер МФЦ записывала, когда оформляла маме инвалидность.
В трубке звучала женщина: «Запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше прийти лично». Я ответила, что приеду сейчас же.
Было около трёх. Вадим гремел на кухне, наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.
Куда? спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.
За хлебом. К ужину ни крошки.
А, ну давай, и мне сигарет возьми.
Я пошла. В лифте меня колотило. Не от страха, а от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не решала ничего без его согласия. Даже цвет обоев выбирали вместе, а потом он говорил: «Бежевый скука, нужен зелёный». Я молчала.
В МФЦ было пусто. Сотрудница в окошке долго рассматривала документы.
Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.
Точно.
Она постучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с листом, спрятала его во внутренний карман пальто, туда же, где лежал телефон с записью.
Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадим лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковороде пригоревшие остатки яичницы. Помыла её, как всегда.
Около семи в дверь позвонили. Вадим вскочил, отрёк футболку.
А, это ко мне. Люб, поставь чайник, к нам пришёл хороший человек.
Я кивнула.
В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадим улыбнулся, как ребёнок.
Познакомьтесь. Олег Борисович, риелтор. По поводу квартиры.
Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на Вадима на его самодовольное лицо.
Вадим, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой?
Он замер. Улыбка сползла, как плохо приклеенные обои.
Что? Ну было дело, а что?
Ты назвал меня деревянной женой. И сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.
Молчание. Олег переступил с ноги на ногу. Вадим сначала побледнел, потом щеки покрылись пятнами.
Ты чего несёшь, Люб? начал он, но я подняла руку.
Не надо. Я всё слышала. Вот.
Я включила запись. Его голос разлился по комнате: «Жена у меня деревянная покупателя на её квартиру я уже нашёл она мне верит домработница бесплатная»
Олег отступил к двери.
Вадим, вы не сказали, что есть нюансы.
Вадим смотрел на меня, как на чужую.
Ты записывала? Следила за мной? зашипел он.
Я стояла у двери с пакетами, купленными на свою зарплату, чтобы ты, Костя и его девушка ели ужин. А ты в это время продавал мой дом. Мой, Вадим. Не наш. Мамин.
Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:
И ещё. Сегодня я была в МФЦ и наложила запрет на любые действия с квартирой без моего присутствия. Так что твой покупатель, я кивнула на риелтора, может искать другой вариант. Этот больше не продаётся.
Олег попятился.
Я, пожалуй, уйду. Вадим, созвонимся. Извините.
Он выскочил за дверь.
Мы остались вдвоём. Вадим стоял посреди комнаты, хватал воздух, как рыба на берегу.
Ты что наделала? Ты всё разрушила! У нас же были планы!
У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал, назвав деревянной. Дерево горит, Вадим. И я сгорела.
Он упал на диван, обхватил голову.
Люб, прости. Всё сорвалось. Не хотел. Это Серёга меня подбил
Серёга, усмехнулась я. Конечно. Всегда ктото другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал в моих простынях и считал меня предметом интерьера.
Я сняла кольцо и положила его на журнальный столик.
Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной это мамин наследственный участок, ты прав не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Косте объясню, он уже взрослый.
Люба
Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за годы я не думаю о том, что нужно готовить ужин. Я понимаю, что у меня есть дом. И есть я сама.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул: сообщение от подруги: «Ну что, как день прошёл?»
Я ответила: «Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром проснулась в семь. Вместо того, чтобы спешить ставить чайник для Вадима, накинула халат и пошла варить кофе. Для себя. Молотый, с корицей. Вадим пьёт только растворимый. А я всегда любила зерновой.
Он вышел из комнаты, мрачно посмотрел на турку в моей руке.
А мне?
Тебе, Вадим, пора искать новую «домработницу». Деревянные иногда оживают.
Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка ударилась зубами, но это был самый вкусный кофе в моей жизни, потому что я варила его только для себя.
В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, без портфеля, в том же дорогом пальто, но с тревожным видом.
Извините, что рано. Ваш муж вчера упомянул, что квартира ваша, но я не знал Я хотел бы предложить свои услуги как собственнице. Если вдруг решите чтото менять, продавать или покупать помогу, честно, без подводных камней.
Я замерла, глядя на него. Из кухни выглянул Вадим с перекошенным лицом.
Что ты здесь делаешь? рявкнул он.
Работаю, спокойно ответил Олег. У меня теперь новый клиент.
Он протянул визитку. Я взяла её, развернула в руках, потом посмотрела на Вадима, на его безнадёжное бешенство, и на риелтора с профессиональной улыбкой.
Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы я покупаю кота. И, может, новую сковороду.
Олег кивнул и ушёл. Вадим пробурчал и скрылся в комнате. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тихо рассмеялась. Впервые за много лет я смеялась утром в собственной прихожей.
Кофе допивала с улыбкой, думая о том, что назову кота Марта в честь той, что жила у нас в детстве, пока папа отдал её соседям «шерсть по всей квартире». Теперь Мартой будет моя, и никто не скажет, что шерсть проблема.
