– Море отменяется, – говорит Леонид, не поднимая глаз от телефона. – К нам мать едет.
Я стою посреди спальни с раскрытым чемоданом. В руках – купальник, новый, с биркой. Первый за семь лет.
– Как – отменяется? – я аккуратно кладу купальник на кровать. – Билеты куплены. Невозвратные. Двести восемьдесят тысяч гривен, Леонид.
Он трёт переносицу и опускается на край дивана. Так он делает каждый раз, когда разговор идёт не туда, куда ему хочется.
– Ну а что я сделаю? Она уже взяла билет на поезд. Послезавтра будет. Не скажу же я ей – разворачивайся.
Семь лет мы женаты. И за эти семь лет я ни разу не была в отпуске. Не на море, не в санатории, не в соседнем городе на выходные. Нигде. Первый год – медовый месяц в Одессе, три дня, потому что Надежда Павловна позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят – рабочее для её возраста. Я это знаю точно, потому что я фармацевт и каждый день вижу такие цифры на рецептах.
С тех пор – ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планируем отдых, появляется Надежда Павловна. Четвёртый раз за семь лет. Как по расписанию.
– Леонид, – я сажусь рядом, стараясь говорить ровно. – Мы копили на этот отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены. По двенадцать часов. Ты же видел, как я приходила.
– Вижу, – он всё ещё смотрит в телефон. – Но мать важнее.
Я поправляю очки. Пальцы соскальзывают – руки сухие, в трещинах от антисептиков. Восемь лет в аптеке – кожа как наждачная бумага.
– Важнее чего? – спрашиваю я.
– Важнее моря, Римма, – он наконец смотрит на меня. – Мать одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я понимаю. Понимаю, что Надежда Павловна живёт в Харькове, в своей трёхкомнатной квартире, с подругой-соседкой, которая заходит к ней каждый день. Что она сама ездит на рынок, сама носит сумки, сама делает заготовки на зиму – по двадцать банок. И что каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка Леониду: «Сынок, я соскучилась, приеду на недельку».
«Неделька» растягивается на две. Потом на три. Один раз Надежда Павловна прожила у нас месяц и уехала только потому, что соседка позвонила и сказала, что у неё в квартире прорвало трубу.
– Я не буду отменять, – говорю я. – Поезжай сам. Встречай маму. А я полечу.
Леонид поднимает голову. Так, будто я предложила что-то неприличное.
– Ты куда полетишь? Одна? Без мужа?
– С Соней.
– Нет, – он встаёт. – Нет, Римма. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдаюсь. Как четыре раза до этого. Кладу купальник обратно в шкаф, закрываю чемодан и убираю его на антресоль.
Двести восемьдесят тысяч сгорели. Невозвратные.
А через два дня в прихожей стоит Надежда Павловна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних огурцов.
– Ну, показывайте, что тут у вас, – говорит она, оглядывая коридор. – Обои-то пора бы сменить. Леонид, ты что, с женой совсем за квартирой не следите?
***
Надежда Павловна живёт у нас три недели.
За первые два дня она переставляет всё на кухне. Кастрюли – в другой шкаф. Специи – на другую полку. Доски – под мойку, «потому что так гигиеничнее». Я работаю по двенадцать часов и прихожу в квартиру, где ничего не могу найти.
– Надежда Павловна, – говорю я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. – Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она смотрит на меня поверх очков. Тяжёлый взгляд сверху вниз – хотя я на полголовы выше.
– Ты, Римма, привыкла к беспорядку. Это не порядок, это хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
– Мне так удобно, – говорю я.
– А мне – нет. И Леониду тоже. Да, Леонид?
Леонид сидит за столом с телефоном и молчит. Плечи сгорблены, как всегда, когда мать обращается к нему.
– Мам, – говорит он. – Ну ладно.
«Ну ладно» – это всё, что я слышу. Не «Римма права» и не «мам, это её кухня». «Ну ладно».
На пятый день Надежда Павловна берётся за шторы. Я купила их в прошлом году – льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они совпадают с обивкой кресла и подушками. Восемь тысяч гривен.
Прихожу с работы – шторы лежат на кресле, свёрнутые. На окнах – белый тюль, который Надежда Павловна привезла с собой.
– Это что? – спрашиваю я.
– Это нормальные занавески, – говорит она, постукивая пальцем по столу. – А не тряпки. Горчичный – это цвет для больницы, не для дома.
Я молчу три секунды. Потом снимаю её тюль, складываю и кладу на табуретку. Достаю свои шторы и начинаю вешать.
Руки не дрожат. На этот раз – нет.
– Что ты делаешь? – голос Надежды Павловны становится ниже.
– Вешаю свои шторы, – говорю я, не оборачиваясь. – Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет штор выбираю я.
Тишина длится секунд пять. Потом Надежда Павловна встаёт из-за стола и выходит из комнаты. Я слышу, как она набирает номер в коридоре. Голос – приглушённый, но слова можно разобрать: «Леонид, твоя жена хамит мне. Я не привыкла к такому обращению».
Леонид возвращается с работы раньше обычного. Дверь хлопает так, что Соня в своей комнате вздрагивает.
– Ты что устроила? – спрашивает он с порога.
– Я повесила свои шторы.
– Мать расстроена! Она для нас привезла, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я смотрю на него. На его широкие плечи, которые прямо сейчас развёрнуты, потому что матери нет в комнате, она за стеной. При ней он горбится. При мне – расправляет спину.
– Леонид, – говорю я. – Я сказала «спасибо» за огурцы. За варенье. За пирожки. Но шторы в моём доме буду выбирать я.
– Это НАШ дом!
– Тогда почему решения принимает твоя мама?
Он не отвечает. Трёт переносицу, разворачивается и уходит к матери.
Вечером Соня подходит ко мне на кухне. Тихая, с учебником в руках, будто зашла за водой.
– Мам, – говорит она. – Он ей звонит каждый раз. Перед каждым отпуском. Я слышала.
– Что ты слышала?
– Он говорит: «Мам, мы собираемся ехать тогда-то». И она приезжает. Каждый раз.
Я ставлю чайник на плиту и стою, слушая, как закипает вода. Значит, не случайность. Не совпадение. Четыре раза подряд – это система.
Соня стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу.
– Мам, ты в порядке?
– Да, – говорю я. – Иди делай уроки.
Но в порядке я не в порядке. Я достаю телефон, открываю заметки и считаю. Первый раз – медовый месяц, путёвка на троих, сто двадцать тысяч. Второй – Турция, два года назад, сто девяносто тысяч. Третий – Львов, прошлой весной, билеты и отель на пятьдесят тысяч. Четвёртый – эти двести восемьдесят.
Шестьсот сорок тысяч гривен. За семь лет. Все сгорели.
А Леонид за это время дважды возил мать в Трускавец. По санаторным путёвкам. Оба раза – на общие деньги.
Я закрываю заметки, убираю телефон и наливаю себе чай. Руки спокойные. Решение ещё не созрело, но внутри что-то уже сместилось.
Через месяц после отъезда Надежды Павловны я зову подругу на ужин. Валя работает со мной в аптеке, мы знаем друг друга девять лет.
Леонид уходит к приятелю смотреть футбол. Соня сидит у себя. Мы с Валей открываем вино, нарезаем сыр, располагаемся на кухне. Первый нормальный вечер за долгое время.
– Ну как ты? – спрашивает Валя. – Куда этим летом?
– Никуда, – говорю я и улыбаюсь. Привыкла уже к этому вопросу.
– Опять?
– Опять.
Валя качает головой. Она знает. Все знают.
И тут раздаётся звонок в дверь. Я открываю – на пороге стоит Надежда Павловна. С сумкой и пакетом.
– Леонид сказал, заезжай, ты одна дома, – говорит она. – Решила тебя проведать. А то что-то давно не виделись.
Месяц. Месяц прошёл. И это «давно».
Она заходит, видит Валю, садится за стол. Я наливаю ей чай, потому что вино Надежда Павловна не пьёт и не одобряет.
Минут десять разговор идёт нормально. А потом Валя спрашивает:
– Надежда Павловна, а вы путешествуете?
И начинается.
– А то! – Надежда Павловна выпрямляется на стуле. – Леонид меня в Трускавец возил. Два раза. Минеральные ванны, массаж, горы. Красота!
Она поворачивается ко мне.
– А ты, Римма, где была-то за последнее время? Что-то я от тебя ни одной фотографии не видела. Вообще нигде?
Я поправляю очки.
– Нет, – говорю я. – Нигде.
– Вот видишь, – Надежда Павловна обращается к Вале, как будто объясняет что-то само собой разумеющееся. – Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Леонид ей предлагает – она отказывается. Сама виновата. Я в её годы уже весь Крым объехала.
Валя смотрит на меня. Я замечаю, как она сжимает губы.
– Надежда Павловна, – говорит Валя. – Римма не ездит не потому, что не хочет.
– А почему же?
Валя замолкает. Смотрит на меня – спрашивает взглядом разрешения.
И я отвечаю сама.
– Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, – говорю я. Голос ровный. Я не кричу. Просто перечисляю. – Четыре раза за семь лет. Медовый месяц – вы позвонили, и мы вернулись. Турция – вы приехали за день до вылета. Львов – то же самое. В этом году – море. Двести восемьдесят тысяч невозвратных. Всего – шестьсот сорок тысяч гривен. Я посчитала.
Надежда Павловна перестаёт стучать пальцем по столу. Её рука замирает на полпути к чашке.
– Ты что такое несёшь?
– Я говорю цифры, – отвечаю я. – Не претензии. Цифры. Даты могу назвать, если нужно.
Тишина.
Валя поднимается, говорит, что ей пора. Я провожаю её до двери. Когда возвращаюсь на кухню, Надежда Павловна уже набирает Леонида.
Через двадцать минут он влетает в квартиру.
– Ты зачем маму при посторонних позоришь? – он стоит в прихожей, не снимая ботинок.
– Я не позорила. Я назвала суммы.
– Какие суммы? О чём ты?
– О шестистах сорока тысячах гривен, которые мы потеряли на отменённых поездках. За все годы нашего брака.
Леонид смотрит на мать. Надежда Павловна стоит в дверях кухни, скрестив руки.
– Сынок, – говорит она. – Либо я, либо эта.
– Мам, – Леонид трёт переносицу.
– Она должна извиниться, – отрезает Надежда Павловна.
Леонид поворачивается ко мне.
– Римма. Извинись перед мамой.
Я снимаю очки, протираю их полой кофты. Без них всё немного расплывается – и Леонид, и его мать, и прихожая с их ботинками.
– Нет, – говорю я. – Не буду.
– Тогда я уезжаю к маме, – говорит он. – Пока ты не придёшь в себя.
– Хорошо, – отвечаю я.
Он ждёт другого ответа. Я это вижу по тому, как дёргается его подбородок. Но я молчу, и он тоже молчит. Потом берёт куртку и выходит. Надежда Павловна идёт за ним. Сумку с огурцами оставляет в прихожей.
Я сажусь на табуретку в пустой кухне. Ноги гудят после смены. Двенадцать часов за прилавком, а потом вот это. Но внутри ясно – как бывает ясно в небе после грозы.
Он возвращается через три дня. Без извинений. Без разговора. Просто приходит, вешает куртку и садится ужинать. Надежда Павловна уезжает к себе в Харьков.
Но через неделю Леонид начинает разговаривать со мной короткими фразами. «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Соню». И я понимаю, что он наказывает меня молчанием. За то, что я не извинилась.
А ещё через неделю я начинаю откладывать деньги. На отдельный счёт. О котором он не знает.
Год проходит быстро. Соне исполняется шестнадцать, и я сама оформляю ей загранпаспорт. Леонид подписывает согласие, даже не спросив зачем. Ему всё равно, пока мать не звонит.
В мае я покупаю билеты. Двое – я и Соня. Одесса, отель три звезды, девять ночей. Оплачиваю со своего счёта – того самого, о котором Леонид не знает. Сорок семь тысяч с зарплаты я откладываю каждый месяц. За год набирается достаточно.
Билеты беру возвратные. На этот раз я учитываю опыт.
И говорю Леониду:
– Давай поедем все вместе. В июне. Я нашла хороший вариант.
Он смотрит на меня так, будто я заговорила на другом языке. Потом кивает.
– Ладно. Давай попробуем.
Две недели я жду. Собираю чемоданы. Покупаю Соне новые сандалии и панаму. Себе – крем от загара, который в нашей аптеке стоит на двадцать процентов дешевле, потому что скидка для сотрудников.
За четыре дня до вылета Леонид приходит с работы позже обычного. Садится за стол, кладёт телефон экраном вниз. Я уже знаю этот жест. Телефон экраном вниз – значит, звонил матери. Или она ему.
– Римма, – начинает он.
И я чувствую, как сжимаются пальцы. Ногти впиваются в ладони. Не от злости – от ожидания. Потому что я знаю, что он скажет. Знаю за четыре дня.
– Мать едет. Надо встретить.
– Когда? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
– Послезавтра.
Послезавтра. Два дня до вылета.
– Леонид, – говорю я. – Ты ей позвонил?
– Что?
– Ты ей позвонил и рассказал, что мы летим?
Он отводит глаза. Трёт переносицу. И я понимаю – да. Позвонил. Как четыре раза до этого. Рассказал дату, рассказал маршрут, и Надежда Павловна тут же купила билет на поезд. Как по часам.
– Она соскучилась, – говорит Леонид. – Ей семьдесят пять в этом году.
– Семьдесят четыре, – поправляю я. – В ноябре будет семьдесят пять.
Он машет рукой.
– Какая разница. Мать – одна. Мы у неё одни. Море никуда не денется.
И вот тут я вспоминаю. Все семь лет. Каждое «море никуда не денется». Каждый купальник с биркой. Каждый чемодан, который я доставала и убирала обратно. Шестьсот сорок тысяч гривен. Четыре сорванных поездки. Двенадцатичасовые смены, от которых трескается кожа на руках.
– Хорошо, – говорю я.
Леонид выдыхает. Расслабляется. Думает, что я снова сдалась.
– Вот и умница, – говорит он. – Я маме перезвоню, скажу, чтобы постельное бельё взяла своё, у нас запасного мало.
Я киваю. Выхожу из кухни. Захожу в комнату Сони.
– Собирайся, – говорю я. – Мы летим послезавтра.
Соня поднимает глаза от телефона.
– Мам, он же сказал–
– Я знаю, что он сказал. Собирай чемодан. Купальник, книжки, зарядка. Паспорт у меня.
Соня смотрит на меня секунды три. Потом улыбается – впервые за месяц – и лезет за рюкзаком.
Я возвращаюсь на кухню. Леонид сидит за столом с телефоном, уже обсуждая с Надеждой Павловной, какие простыни ей привезти.
– Леонид, – говорю я. – Я не отменяю билеты.
Он поднимает голову.
– В смысле?
– В прямом. Я лечу с Соней. Ты остаёшься. Встречай маму.
Телефон замолкает. Надежда Павловна на том конце, наверное, тоже затихает.
– Ты серьёзно? – спрашивает он.
– Семь лет, Леонид. Семь лет я не была в отпуске. Четыре раза мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю, по двенадцать часов, и у меня трескаются руки от антисептика. Мне сорок восемь лет. И я хочу увидеть море.
– А мать? Что я ей скажу?
– Скажи, что твоя жена уехала отдыхать. Впервые за семь лет.
Он встаёт. Стул скрипит по полу.
– Римма, если ты уедешь – это, – он запинается. – Это неуважение. К моей маме. Ко мне.
– А четыре отменённых отпуска – это уважение ко мне?
Он не отвечает. Стоит, сжимая телефон. Из динамика доносится голос Надежды Павловны: «Леонид! Что там? Что она говорит?»
Я поворачиваюсь и выхожу из кухни.
Ночь я не сплю. Сижу в комнате Сони, проверяю документы. Два паспорта – мой и дочери. Бронь отеля. Страховка. Трансфер. Всё оплачено.
Утром я пишу записку. Короткую, на листке из блокнота:
«Леонид, мы с Соней улетели. Вернёмся через десять дней. Встречай маму. Нам нужен этот отпуск. Римма».
Кладу записку на кухонный стол, рядом с его кружкой. Беру два чемодана, бужу Соню, вызываю такси.
На пороге оборачиваюсь. Квартира тихая. Леонид спит.
– Поехали, – говорю я Соне.
В такси Соня молчит минут пять. Потом спрашивает:
– Мам, а он будет злиться?
– Будет, – говорю я.
– И что?
Я смотрю в окно. Утренний город плывёт мимо – серый, привычный. Через четыре часа я увижу море. Впервые за семь лет.
– И ничего, – отвечаю я.
В аэропорту я выключаю телефон. Включаю уже в самолёте, когда мы набираем высоту. Двенадцать пропущенных вызовов от Леонида. Три сообщения от Надежды Павловны: «Римма, ты что творишь?», «Верни ребёнка!», «Я этого так не оставлю!».
Я убираю телефон в сумку. Соня рядом читает книгу. За иллюминатором облака.
Море оказывается тёплым.
Проходит три недели. Мы с Соней возвращаемся загорелые. В холодильнике стоят банки с огурцами – Надежда Павловна привезла. На столе – записка, моя, та самая. Леонид не убрал её.
Он сидит в зале, когда мы входим. Смотрит на нас и ничего не говорит. Потом встаёт и уходит в спальню. Дверь закрывается.
С тех пор он спит на диване в зале. Разговаривает со мной через Соню: «Скажи маме, что я на работе», «Спроси у мамы, где квитанция». Надежда Павловна звонит каждый вечер. Соня говорит, что слышит через стену: «Сынок, она тебя не уважает. Это не жена, это наказание».
А я сплю спокойно. Впервые за семь лет. На тумбочке – ракушка, которую Соня нашла на пляже.
Муж говорит, что я предала семью. Свекровь говорит, что я бросила мужа ради курорта. А я думаю, что за семь лет без единого дня отдыха можно один раз решить за себя.
Перегнула я с этой запиской и побегом? Или за семь лет без отпуска имела право улететь без его разрешения?
