Снег валил с самого утра густые, плотные хлопья кружились, налипали на тротуары Подола, слабым светом отражаясь в зеркалах замёрзших луж. Ольга сидела, вцепившись онемевшими пальцами в дверцу новенького “Рено”, беззвучно глядя сквозь запотевшее стекло на промозглый февраль. В небольшой ладони она крепко сжимала мобильник адвокат продолжал говорить спокойным, чуть тягучим голосом, который отдавался в её ушах гулким эхом.
Всё, что было куплено в браке, подлежит разделу, Ольга Валерьевна, настойчиво повторяла женщина с того конца. Но квартира в Дарнице, оформленная на вашего мужа до свадьбы, даже если вы там прописаны и прожили… она не ваша, и вы не сможете претендовать. Вы понимаете?
Телефон медленно осел на колени. Семь лет Семь долгих лет она делала из этого панельного львовского гнезда настоящее жилище: выбирала обои на Андреевском, спорила с Серёгой из-за пыльно-голубых портьер, бродила днями по блошиным рынкам ради советского торшера для угла у дивана. Семь лет, в которых смешались работа за учительскую зарплату, его громкие компании, компромиссы, ссоры и примирения. И вот теперь семь лет в чужих стенах.
После той, решающей ночи, когда он не вернулся домой, а рано утром она нащупала в его куртке бархатистую помаду и нашла в телефоне чужое смайликовое «люблю», выяснилось: уйти придётся только ей. С небольшим чемоданом, с исписанными конспектами, с котом Лео, если Сергей позволит
Ну что там? насмешливо сказал он, не отрываясь от руля, когда голос адвоката наконец стих. Лишь краем губ изобразил ту самую, с детства набитую в его лице усмешку. Он уже знал решение и наслаждался каждой секундой.
Оля повернула к нему голову. Её злые, ясные глаза сверкали на бледном лице.
Твоя квартира, Серёжа. Оформил до даты, и всё. Мне не положено ничего, отчеканила она чужим голосом.
Он не ответил, лишь на секунду сильнее сжал руль. Челюсть предательски задёргалась.
Так и думал. Ты серьёзно вознамерилась делить со мной метры, Оля? Наивная. Не во мне ты ошиблась, а в законе. Работать надо, а не в чужих квартирах сидеть, его голос был едким, пропитанным злорадством.
В груди у неё что-то хрустнуло. Это была даже не обида. Нет, что-то ледяное, спокойное, почти холодная злость. Он никогда не любил её. Видел просто сожительницей, чужой в спартанских стенах своей квартирки на Дарнице.
Ты всё рассчитал, сказала она почти шёпотом. Свой голос едва узнала.
Жизнь счёты, Ольга. Сейчас каждый второй мужик попадает на бабьи алименты. Не-ет, я этой лоховской участи себе не хотел. Жила за мой счёт вот тебе и хватит.
Вдруг она перестала дрожать. Внутри разросся холод, по-настоящему крепкий и твёрдый.
Довези меня домой, я соберу вещи и уйду сегодня же.
Какой же домой? Ага, сейчас, он усмехнулся. Ты, Оля, своё уже отсидела.
Он резко свернул на обочину, где у моста над Днепром были только редкие фонари да ветер с открытых полей. Снег швырялся в окна, асфальт превратился в каток, из тьмы вырывались только огни редких машин.
Вылазь, бросил он сквозь сжатые зубы и с невероятной силой сорвал замок. Его лицо исказила злость. Она вжалась в кресло.
Ты ненормальный! Тут же минус двадцать! Я в домашних тапках!
Он схватил её за руку, вытащил легко, словно куклу, целясь кулаком с массивным кольцом ей в висок. В глазах зажглись искры, раскалённая боль разошлась по щеке. Секунда, и вот она уже лежит на снежной крошке, едва приходит в себя, а тяжёлая дверь грянула, колёса брызнули ледяной кашей по её лицу, и чёрный автомобиль растворился в белой пустоте.
Оля лежала, не веря, что может встать. Всё болело. Снег лип к коже, слёзы смешивались с талой водой. Потом медленно поднялась. На ногах тёплые тапочки, на плечах тонкая парка, телефон умер: зарядка, конечно, осталась у него, в “его” квартире, вотчина бездушия. На трассе темень, ветер, только рев машин.
Теперь стало ясно: он хотел, чтобы она замёрзла. Или, как минимум, «подумала». По-настоящему ему было плевать. Она всего лишь отыгранная фигура на его шахматной доске.
Шаркая по рыхлому снегу, Оля побрела обратно, к огням ночного Киева. Каждый шаг боль, кровь в разбитом колене застывала, пальцы стекленели, дыхание превращалось в пар, который тут же ледяной коркой оседал на губах.
А где-то там, далеко, Сергей уже заворачивал к сауне, в компанию своих дружков-коллег по техникуму Вити и Сани. Они были такие же нагловато-самодовольные, тоже драйвили себя славой “настоящих мужчин”.
И как? Всё по-твоему? хлопнул его по плечу Витя, разливая “Nemiroff” по стопкам.
А как же! Выгнал. Пусть теперь благодарит, что хоть не в речку, хмыкнул Сергей. Поднял рюмку, рассказал друзьям всё, хвастал, пересмеивался, выложил смачные детали.
Те ржали, поддакивали: Молодец, Серый! Бабы сейчас совсем с ума сошли, налоги на квартиру готовы в суде выбивать.
В бане, за жарой и паром, он был на вершине мира: уверенный, расчётливый, в корне победитель. Ему казалось, что он переиграл эту жизнь.
Но где-то в глубине груди, за алкогольной пеленой, вдруг кольнуло что-то холодное. Вспыхнул взгляд Оли перед самым ударом. Не страх пустота. Так смотрит человек, который уже внутренне ушёл. Он попытался прогнать этот образ. Всё, вечер его, ничто не испортит.
Домой Сергей добрался ближе к рассвету, шатаясь и фальшиво насвистывая. Дома пусто, как-то особенно мертво. Он включил свет…
Квартира встретила его ужасающей чистотой не живой, а стерильной, как после смерти. Всё, что хоть как-то касалось Оли: фото, цветные наволочки, томики Чехова и Тэффи, даже потерянная заколка на полке в ванной исчезло. Остались только пустые стены, следы от картин на обоях, голые батареи под окнами. Она сняла даже старую вазу, скатерть, коврик и мелочи из кухни. Остался только крутой угол мебели да и та выглядела теперь чужой.
Всё, что было “их”: шторы-розы, коллекция специй, вышитые крестиком салфетки, её чашка с надписью “Любимой” всё исчезло. Даже его любимое кресло, которое она привезла под заказ из Харькова, теперь смотрелось, как чучело на выставке.
Он прошёлся по пустым комнатам. Нет ни её кофточки на вешалке, ни духов на полочке, ни тесемок у зеркала. Даже ложку для обуви она забрала. Только его старый, облупленный стакан, да бутылка с коньяком немило сверкали на голом столе.
Он упал на холодный ламинат, прижимая голову к коленям. Эта бетонная клетка теперь его трофей, его крепость. Но вдруг она показалась даже тюремной камерой: без запахов, без цветов, без тепла.
Перед глазами встал её взгляд. Не слезы, не прощание. Спокойная решимость. Она уже не боялась. Она дала ему сыграть спектакль своей слабости, а сама, пока он пропивал “победу”, нашла такси, забрала всё своё, с хирургической точностью стерев себя из его жизни.
Его охватила злость. Он заорал, ударил кулаком по стене ответила только глухая тишина. Попытался набрать Олю абонент вне зоны. Её вещи исчезли, сама она исчезла, никаких ниточек не осталось.
Он вышел к окну. Под ногами раскинулся хмурый, заснеженный Киев. Где-то там она. Может, спит на диване у подруги, а может, уже сняла крохотную комнатку на свою зарплату. И ей, наверняка, там тепло, даже с облупленными обоями, но по-настоящему по-домашнему. А здесь только холод. Не уличный внутренний, разъедающий.
Теперь его квартира принадлежит ему целиком. Но каждый угол, каждый пустой метр теперь давил, рассыпался ледяным гулом.
Он ещё постоял у окна, потом пешком двинулся на кухню за водкой даже стаканов не осталось, кроме его старого, с надписью Лучший начальник. Пил из горла, сидя на полу под батареей в абсолютной, безжалостной тишине. А за окном валил снег. Мягко, тихо, беспощадно.
