Утром, на исходе декабря, когда снежные хлопья падали на Московские улицы странно по-спиральному, а небо было цвета разбавленного кефира, Марина вдруг поняла, что весь их уютный быт можно расстелить, как плед, по полу и прыгать по нему, как по льду во время оттепели.
Ты же понимаешь, у папы радикулит, сказал Сергей, озабоченно глядя на рисунки на масляной клеёнке, будто пытался разглядеть будущее в узорах, как цыганка на кофейной гуще. Спать на диване он потом разогнуться не сможет. А маме нужна тишина, у нас же вдруг фонарь как уличный волк всю ночь светит в стекло. Вот и потерпим недельку, что такого? Не сахарные.
Марина стояла с половником в руке, смотрела, как бульон скатывается тонким ручейком обратно в кастрюлю, и все казалось ей студнем, тягучим, нелепым. Слова мужа заворачивались клубами дыма, рассыпаясь по кухне, пока ее сознание материализовывало их смысл.
Она развернулась как будто по плавным законам сна, в котором пол не имеет твёрдости, а стены могут растаять в молоке:
Сережа, ты серьёзно? Твои родители приезжают к нам со всей своей багажной философией на новогодние, тридцатого по восьмое, это ясно. Но теперь ты предлагаешь им нашу спальню? Нашу кровать? Ту самую, где пружины лежат, будто спящие драконы, и матрас ортопедический, что мы выбрали за ползарплаты?
Ну да, кивнул Сергей, в глазах его плавал сон, вину и упрямство мешал как сахар в чае. Родителям же… Надо гостеприимство… Отец на диване он как перевернёшь, рассол из банки польётся всё болит. А на полу, зато вдвоём, романтика.
Романтика, устало сказала Марина, опуская половник точно по линии горизонта, в тридцать восемь на полу? Это, Серёж, скорее поход по сугробу.
И всё становилось прозрачным, зыбким: кухонные стоны, отражения в окнах, крики кота за балконом. Их дом, подвешенный где-то между Перово и Подмосковьем, как рыба в аквариуме.
Я уже составил план, быстро проговорил Сергей, словно ловил слова из облаков. Будем на надутом матрасе, взял у Валерки, синий, двуспальный. Как будто уехали в Крым, палатка, ветер, молодость.
Но в этой мечте всё было как в криво настроенном телевизоре: звук спешит, картинка отстаёт. Арифметика распределения пространства и покоя была не в её пользу.
А у меня что, не спина? прошептала Марина, а из глаз её казалось, капал густой рассол. У меня грыжа, после той аварии на Рязанском. Мне через неделю баланс сводить. Кто ещё у нас будет по потолку ходить?
Ну Мариш, подожди, заёрзал Сергей. Родители уже билеты взяли, всё ведь решено. Не могу же я, как чужой, выгнать их на кухонный архипелаг дивана.
В разговоре мелькали тени, как будто всё происходило не на кухне, а в каком-то мигающем московском сне, где сквозь арку не кухня, а ледяное поле со следами чьих-то слоновьих ног. В конце Марина просто вышла в ванную, открыла воду и подолгу смотрела на себя отражённую будто не себя, а тень в паломничестве.
Всё готово к приезду. Платья её перелетели в прихожую, косметика спрятана во второе дно ящика, потому что Галина Петровна, как сказочная героиня, что любит пробовать волшебные снадобья, никогда не спрашивала ни о чём.
Всё чисто, прокомментировал Сергей, накачивая синий матрас в центре гостиной; насос ревел, как самолёт на взлёте. Спать будет сказка, почти как раньше, на даче у бабушки под Окской.
Марина смотрела на это резиновое облако оно завоевывало комнату, как медведь на ярмарке, источая запах свежей покрышки.
Тридцатого декабря всё началo происходить под странным углом: звонок в дверь как удар вгоняет в новую фазу и вот уже Галина Петровна, в меховом коконе, разливается по коридору, её голос гремит, а за плечом Виктор Иванович, тащит какие-то подозрительно гремящие сумки, будто внутри банки с рассолом и шестерёнки от часов.
Мариночка, ты чего как привидение, не высыпаешься? На Новый год так нельзя, надо радостней. Ну, проходи, проходи
Всё исчезло под напором фраз: спальня проинспектирована, шторы слишком тёмные («Надо б вишнёвые, веселее!»), матрас подозрительно жёсткий. Виктор Иванович, лёг прямиком в брюках, как будто так и надо. Подушки не те, валиков много, где, мол, перья были?
Марина молчала, внутри у неё что-то стрекотало, как будильник.
Весь день кухня была сжата в кольцо: нарезка, новости, обсуждение новых ЖКХ-ужасов, политика, погода, давление. При попытке отпить кофе Марине находили дело: полотенце сменить, хлеб Серый купить Вите Белый никак не идёт.
Ночью реальность выгнулась, как сквозняк: надувной синий огромный монстр начинал бурлить один шелохнётся, второго подбрасывает, как лодку в мытищинском пруду. Простыня свёртывалась в косу, от пола тянуло так, будто где-то там лежал айсберг, а шум улицы проникал в глаза рваными огоньками гирлянд через арку.
Дверь спальни то приоткроется топает тапками Виктор Иванович в туалет, то через время Галина Петровна проходится за водой. Свет в коридоре вспыхивает и режет сон на длинные серебряные иглы.
Утром Марина проснулась, словно её били берёзовыми веничками. Поясница горит, шея деревянная. На кухне Галина Петровна уже в халате, в котором для разнообразия Национальный Кремль мог бы сниматься.
Как спали? Тишина, благодать. Только матрас, Витя говорит, бок отлежал, протянула свекровь. Вам надо помягче выбирать, а то молодежь только деньги тратит. Да ещё и оливье у тебя чего, огурцы солёные? Я по жизни свежие кладу. Майонез, вон, наверняка импортный, жирный.
Марина медленно развернулась, ложка в руке дрожала:
Галина Петровна, сказала она ровным спящим голосом, салат мой, рецепты у меня тоже свои. Если хотите, нарежьте себе в сторонке. Всё есть в холодильнике.
Пауза, свекровь скривилась, Сергей испуганно вздохнул в стул. Что-то было не так, будто кухня перекосилась.
В душевой её шампунь переместился в закоулок, на его месте выстроились баночки с загадочными травами. В её мочалке остался чужой волос. А особенный ужас был в баночке крем, тот самый, за двенадцать тысяч рублей, раскопан ногтями осталась треть.
Выйдя с банкой, Марина спросила:
Вы мой крем взяли?
Да он у тебя там целые склады! Витя пятки пересушил, с дороги же. Такой жирненький, хорошо мазался, сказала свекровь. Жалко, что ли?
На пятки… с трудом выговорила Марина, на пятки крем за двенадцать тысяч?!
Ты что, свихнулась, дочь? Двенадцать тысяч! Серёжа, ты слышишь? А мы носки штопаем!
Это мои деньги, ледяные слова стекали по полу, и мой крем, мой.
Вот, опять! Всё у вас только личное! Я, значит, эгоистка…
Сергей стоял между ними, словно загадка без разгадки.
Ну мама не знала Купим новый Праздник же сегодня, Марин
И тут Марину будто ветер вынес из сна. Все грани скисли, как в сне, который вдруг идёт в обратную перемотку: она посмотрела на мужа, на синий матрас-динозавр, на счастливую свекровь.
Ты прав, Серёжа. Праздник. И не хочу портить его. Не достоин я быть ведьмой.
Марина вышла в прихожую, натянула пуховик, сделала вдох морозным воздухом: Москва пахла резиной, хвойными ветками и бензином. Она открыла приложение тот самый отель с джакузи, кроватью шириной с московскую аллею. Цена динозавра, кликает «Забронировать», карта пищит с неё улетает половина зарплаты, это ничто.
Вернулась она быстро, мимо кухни салаты в холодильнике; в зале пахло корвалолом и жареным луком. Всё казалось отрезанным от неё, будто она уже ушла из этого сна.
Собрала сумку, тихо, методично. Вошёл Сергей:
Куда ты, Марин? К маме?
В отель.
Новый год же мы гости
Вы семья, вздохнула Марина. Спальня ваша, романтика ваша, а я в кровати и с шампунями своими. Вернусь третьего или восьмого. Про бюджет расскажешь. Им понравится.
Марин, нельзя! захрустел он.
Можно, Серёжа. Это и мой дом. А если мне здесь некуда ногу вытянуть и крем спрятать, я найду, за деньги. Прощай.
За дверью голоса неслись, как радиоволны сквозь толщу дома. Из отеля доносился запах хвои и шампуня из золотых флаконов, администратор улыбалась, будто даже её знала.
В номере всё было как в идеальной версии её сна кровать, ванная с пеной, никто не просит соль или сменить полотенце. Она скинула усталость, заказала шампанское, фрукты.
Телефон вопил тревогой, как троллейбус зимой, но она отключила его.
Так она встретила Новый год впервые одна, но в свободе, в настоящем сне. Не было ни выноса мусора, ни шумящих родственников, только фейерверки в окне и её отражение в зеркале люкса.
Первого января сон до полудня, массаж, бассейн, ни слова о политике. Вечером десяток пропущенных, одно длинное сообщение:
*«Марин, прости. Я идиот. Матрас сдулся. Я спал на полу. Мама ругается. Папа мрачен. Гусь сгорел. Я понял всё. Возвращайся отправлю их хоть куда, только приходи»*
Марина улыбнулась. Нет, урок и сон должны быть прожиты сполна.
Она вернулась третьего числа. Квартира стала архипелагом хаоса обувь, посуда, синий слон-матрас сдулся. Сергей прыгнул ей навстречу, словно увидел святую Пасху.
Приехала! вздохнул облегчённо.
Галина Петровна хотела завести старую пластинку, но, встретив взгляд Марины, вынула вилку из розетки.
Мы уезжаем пятого. Сватам надо.
Виктор Иванович выглянул: А спина, оказывается, не болит, если на фанере.
Сергей сдался, перенёс родителей в зал, диван теперь твёрд, как чугун. Марина удивилась: оказывается, чудеса бывают, хоть и не под Новый год.
Ты правда столько потратила? спросил он потом, когда они легли в свою кровать.
Да. Тренинг для тебя, Серёжа. Очень эффективный.
Я тебе верну с зарплаты.
Не надо. Лучше крем купи. Так будет полезнее.
В темноте Сергей пообещал больше никогда не просить спать на полу. И, тихо, как извинившийся волшебник, признался: Матрас я порезал. Случайно. Ножницами.
Марина засмеялась и дом стал снова её.
Вот такой был странный, снежный московский сон: немного комедии, чуть-чуть битвы за государственность и державу собственной спальни, хруст счастья от посуды и рубинового шампуня. И всё это стоило даже дороже самого крема.
