Мой муж вдруг начал приходить домой всё позже и позже сначала на полчаса, потом на час, потом уже и на два. Каждый раз придумывал новое оправдание: совещание затянулось, пробки, срочная работа. Мобильный его всегда был на беззвуке, за ужином ковырялся в еде, потом сразу в душ и спать, разговоры были короткие и нерешительные. Я стала мысленно отмечать, во сколько он входит, не чтобы контролировать, а потому что за пятнадцать лет брака такого с ним не было никогда.
Раньше он всегда писал мне, когда выезжал из офиса. Теперь тишина. Если я звонила, мог не взять трубку или перезванивал через пару часов. Стал появляться с красными глазами, одежда пахла сигаретами (хотя он всегда брезговал курением) и выглядел так, будто его катком переехали явный перебор, ведь в бухгалтерии стройматериалами ему явно не мешки таскать. Как-то вечером я напрямую спросила, появилась ли у него другая. Он только махнул рукой, сказал: «Да ну, просто устал, ты всё накручиваешь», и тут же тему свернул, ушёл спать.
И так продолжалось неделями.
В один день я решила уйти с работы пораньше. Мужу ничего не сказала. Приехала к его офису на Садовом, стала ждать. Вижу, выходит вовремя, один, ни с кем не общается. Сел в машину и не поехал в нашу сторону на Новую Ригу, а выбрал какой-то странный маршрут аж стало интригующе. Я аккуратно поехала за ним, ни с кем по дороге он не говорил, выглядел как обычно ни суеты, ни подозрений. Свернул во дворик у Троекуровского кладбища. Тут у меня ёкнуло сердце здесь что-то не так.
Он припарковался вдоль аллеи. Я свою ласточку отогнала подальше, вышла и пошла следом тихонечко. Смотрю, муж выходит, берёт из машины пакет, идёт, спокойно, не спеша. Телефон не трогает, вокруг никого. Остановился у одного памятника, присел на колени, вынул из пакета букет гвоздик, рукавом белой рубашки протёр гранит, и так замер минут на двадцать.
Это была могила его мамы. Она умерла три месяца назад.
Я знала, что он ходит к ней. Конечно, знала. Думала, что иногда, по праздникам, а не каждый день. Я так и стояла вдалеке видела, как он шепчет что-то себе, как сидит часами, как плачет взахлёб, не стыдясь никого, как уходит, когда совсем темно. О том, что я была там не догадался.
В тот вечер он снова пришёл позже обычного. Я ничего не сказала. На следующий день опять задержался. Решила проследить ещё пару раз и в оба раза всё повторилось: одни и те же цветы, тот же путь, те же долгие минуты тишины.
Стала замечать мелочи упаковки из-под цветов, чеки из цветочного около кладбища, никаких подозрительных сообщений, никаких странных звонков. Не было ни одной другой женщины.
Через неделю я села с ним поговорить по душам. Рассказала, что следила за ним. Он даже не обиделся, не повысил голос, просто сел на кухне, вздохнул и сказал, что не может объяснить мне, почему ходит туда каждый день, но будто если пропустит обязательно случится беда. Что после смерти мамы в душе у него пустота и без этих пятнадцати минут рядом с ней домой возвращаться почти невозможно. Что он должен ей рассказывать о своих делах, просить прощения за невысказанное, делиться тем, что раньше не говорил.
С тех пор он не задерживается без объяснений. Иногда езжу с ним, иногда он один.
Это не была измена.
Это не была двойная жизнь.
Это было горе, которое живёт в тишине.
А я нашла его, следя, думая, что найду совсем другое.
