Дорогой дневник,
Что за вечер сегодня выдался… Сижу на кухне однушка в Киеве, воняет борщом, за окном ранняя весна, течёт мелкая морось. Опять перед глазами проносится всё, что было за последние месяцы. Лёша снова упрекал меня и за халат, и за причёску, и за то, что на ужин у него не стейк из ресторана, а простой борщ с салом.
Когда я только ступила на порог, усталая, после смены в аптеке, с тяжелыми сумками его недовольный голос был первым, что я услышала: «Ну посмотри бы на себя в зеркало, перед тем как за стол садиться, Анюта! Ты же женщина, а халат у тебя как у бабки, и на голове вечно пучок, будто старушка!». Он даже не оторвался от своего навороченного смартфона: всё в нём последнее время. Рубашка как с иголочки, волосы гелем зализаны, пахнет дорогим парфюмом. А я так, фон для его театра.
Как будто его подменили! Живём вместе почти тридцать лет, сын уже давно перебрался с семьёй в Харьков звонит редко. А я осталась с чужим человеком. Вдруг стал следить за питанием, каждую неделю тренажёрка, гардероб обновил, в телефоне пароль раньше мне всё открыто было. И главное каждый день: колкости на тему того, как я выгляжу, как разговариваю, как двигаюсь. Вечно не так!
«А ты бы хоть платье надела для меня», язвит он, не замечая, как мне хочется плакать. Но слёзы мои уже высохли за эти месяцы дум и ночных разговоров с подушкой.
«Зря только стараешься выглядеть жертвой, раздражается, все женщины работают и при этом выглядят, как лебёдушки! На работе девчонки твоего возраста подтянутые, на каблуках сверкают, а ты как с базара. С тобой в свет выйти стыдно!».
Я подаю ему тарелку, суп уже не горячий, а сама смотрю кто он мне теперь? Почему с ним тяжело дышать? Внутри всё скрутило, но признаков слабости я не покажу. Я крепкая, я дочь своих родителей. Смотрю прямо ему в глаза и тихо спрашиваю: «Если тебе со мной так стыдно, зачем же ты здесь?».
Улыбается криво мне в ответ: «Да я и не знаю, зачем. Привычка держит. Жалко тебя уже. Но терпение не бесконечное. Найду себе такую, которая ценить меня будет. Вот, к примеру, Марина из бухгалтерии двадцать шесть лет, взгляд горит, не то что у тебя. Стоит только позвать мигом уеду».
Кровь стынет в жилах, когда услышать приходится такое открыто. Догадываться об измене это одно, а услышать, что тебя променяли, совсем другое.
Я молчу, а он дальше: «Либо меняешься, либо я ухожу к молодой!». Потом кивок, будто сбрасывает с себя пыль, демонстрация: пошёл демонстративно включать телевизор, ждёт, что буду упрашивать остаться, извиняться, обещать быть «лучше».
А мне вдруг так спокойно стало. Осматриваюсь: кухня светлая, уютная эта квартира написана не на нас двоих, а только на меня. Все деньги мои родители мне подарили, когда свой дом под Киевом продали десять лет назад. По юристам тогда ходили, чтобы всё правильно оформить, только на меня, как единственной дочке, три комнаты оформили моим личным имуществом. Лёша тогда не спорил: свои деньги он не откладывал, всегда любил шикануть, а тут бесплатно прописался, и жил-поживал.
Вот он, этот мужчина, проживший годы на моей территории, теперь шантажирует меня своим уходом. И в этот момент что-то во мне надломилось совсем перестала бояться его потерять. Гораздо страшнее было жить так, где каждый твой шаг для проверки и критики. А быть одной тут, у себя не страшно вовсе. Это, наверное, освобождение.
Я спокойно встаю, всю его посуду в раковину, суп остатки в унитаз, ухожу в гостиную. Смотрю прямо ему в лицо: «Я выводы сделала, Лёша. Тебе ведь нужна молодая и восхищённая. Зачем тебе мучиться со мной? Ступай к Марине».
Улыбка исчезла. Он приподнялся, пытается напасть, но во мне теперь ледяное спокойствие: «Ты думаешь, я пропаду? Да меня с руками оторвут!». Желаю удачи, сообщаю, что буду завтра вечером в театре с подругой, чтобы не затягивал с вещами.
Наутро я ухожу тихо на работу, не прощаясь, не спрашивая истерит ли он там на диване или нет. Делаю свою работу, вечером снова беру билет в театр и не думаю о нём.
Днём он уходит в офис, весь день пишет Марине она слушает, кивает, намекает, что у неё в студии не развернуться, всё мечтает о квартире в центре, куда он её вот-вот позовёт.
Разговор случается в полшестого: «Детка, я для тебя сюрприз приготовил! Ушёл я от жены забираю вещи и переезжаю к тебе, ты счастлива?». Она меняет выражение лица: «Ко мне?! Да у меня тут кладовка, кровать детская! Я думала, мы к тебе поедем или ты снимешь нам апартаменты…».
Он мнётся на съём денег жалко, уверен, что я ещё его начну прощать, лежать ночью в доме, ждать.
К полуночи он приезжает подходит к двери, ключ не подходит, новый замок. На лестничной клетке три огромные клетчатые сумки, его старый чемодан, на них сверху записка моим почерком: «Вещи собраны. Новый замок стоил 4 600 гривен, можешь считать это подарком. Документы на развод подаю на следующей неделе. Просьбу выписаться рассмотрим через суд, если не захочешь добровольно. Счастливой жизни с Мариной!».
Он стучит, орёт, требует впустить. Я в новом платье, возвращаюсь из театра, открываю дверь на цепочку, спокойно улыбаюсь: «Ты ведь сам сказал, что собираешься уходить. Теперь можешь это сделать спокойно. Квартира на меня, тратишь на ремонт молодец, но собственность это не даёт. Вещи свои собрала сама даже гантели твои перенесла. К Марине собирайся, меня не задерживай».
Он в ярости, но я спокойно закрываю дверь. За ней тишина и уют, мой собственный угол.
Он звонит Марине с клетчатой сумкой посреди подъезда, жалуется на судьбу. Она уходит от него сквозь телефон: «Я не для того молодая и свободная, чтобы с чужими баулами жить. Как жильё найдёшь звони. Пока». И гудки.
Я сижу, пью чай с мелиссой, впервые за много лет дышу легко. Моя квартира, тишина, впереди новая жизнь. Без упрёков, без страха, без унижений. Только я, город за окном, да весна.
