Ты хлеб купил?
Он посмотрел на меня так, словно я вдруг начала говорить по-чужому. Не с удивлением, нет. Просто с паузой. С той самой длинной и неловкой паузой, которая никак не вписывалась в наш привычный уклад.
Какой хлеб, наконец произнёс он. Именно произнёс, а не спросил без всяких там вопросительных интонаций.
Обычный. Серый, из «Берёзки», ты всегда там берёшь.
Он поставил сумку на пол, огляделся по кухне, будто впервые здесь очутился.
Я не заходил в магазин.
Я кивнула и отвернулась к плите. Ну что ж, сказала себе. Ничего особенного. Всё просто: устал. Неделю не было дома, ездил на конференцию в Самару, гостиница, чужая еда, чужой воздух. Ну, устал это понятно.
Но хлеб он всегда покупал. Семнадцать лет, раз за разом, возвращаясь из любой поездки, хоть суточной, хоть на час, он заходил в «Берёзку» у Садовой и приносил нам серый хлеб. Не по договорённости, не по необходимости. Это было частью того, как он возвращается домой.
Я помешала суп и промолчала.
Геннадий. Гена. Мне пятьдесят восемь, ему шестьдесят один. Мы живём в Воронеже, в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже, купленной ещё в девяносто девятом, когда Алёна была маленькой. Уже давно она выросла, уехала в Москву, звонит нам каждое воскресенье. Я работаю в библиотеке школы, Гена три года как на пенсии, но подрабатывает читает лекции по строительным нормам в техникуме. У нас тихая, спокойная, ровная жизнь, почти без ссор. Это важно. Не было ни одного повода для того, что началось после его возвращения.
Ужинаем молча. Он аккуратно ест, смотрит в тарелку. Я ожидаю, что он сейчас поднимет глаза и расскажет что-нибудь о поездке, о коллегах, о том, как не работал лифт в гостинице, как ему не хватало домашнего борща. Всё так всегда и было: первый ужин после командировки за разговорами.
Ну как там Самара? спрашиваю.
Нормально.
Семинар удачно прошёл?
Да.
Я отложила ложку.
Гена, ты в порядке?
Он посмотрел на меня простые серые глаза, чуть усталые.
В порядке. Просто устал.
Я убрала со стола. Он ушёл в комнату, лег с телефоном, будто всё на своих местах, будто ничего не случилось. Только хлеба не было. И слов не было, и ещё чего-то, чему я названия подобрать не могла.
Первую ночь я списала на усталость. Вторую тоже.
В пятницу, на третий день, впервые заметила по-настоящему странное.
Я пила кофе у окна, смотрела во двор. Он вышел из ванной, прошёл на кухню, налил себе воды. Взял банку с гречкой, открыл, понюхал, поставил обратно. Я промолчала. Но ведь Гена гречку терпеть не мог. Никогда не ел. Ещё когда мы только познакомились, шутил, что гречка кара за безыдейность, и смеялся, что люди без фантазии только гречку и едят. Мы оба над этим смеялись, и я готовила ему рис, перловку что угодно, только не гречку. А он не пробовал даже.
Теперь вот взял и понюхал, как будто собрался попробовать.
Ты что, гречку захотел? без лишних нот спросила я.
Нет, ответил он, ушёл в комнату.
Я долго смотрела на банку.
В субботу позвонила Алёна.
Папа вернулся? сразу спросила.
Да, в среду.
Как он?
Я помолчала коротко.
С дороги уставший. Всё в порядке.
Ну вот и хорошо. Мам, я в октябре приеду, у нас с Сашей отпуск.
Конечно, приезжай, я буду очень рада.
Я ничего ей не сказала. Ну что тут скажешь, в самом деле? Папа хлеб не купил и гречку понюхал звучит так, будто ничего не произошло. Не звучит и всё тут.
Но я уже знала, что что-то не то. Не так умом, как внутри чем-то нерациональным, что сидит в глубине живота, не объясняет, а просто мигает сигналами.
В воскресенье я предложила прогуляться. Иногда мы ходили в парк Победы: не каждое воскресенье, но как-то часто. Гена любил скамейку у пруда, покупал нам квас у палатки (если работала), жаловался на спину после долгой прогулки, я советовала делать зарядку, он смеялся. Это наш маленький ритуал.
Пойдём в парк? предложила я.
Он оторвался от телефона.
В какой парк?
В Победы. Хорошо сегодня.
Он подумал. Это уже было необычно: раньше просто говорил «Давай», или «Сейчас, только куртку».
Хорошо, наконец согласился.
Шли молча. Я не пыталась говорить больше обычного просто наблюдала. Он смотрел по сторонам словно не расслаблено, но и не по-особому, а как человек, который идёт по чужой улице и запоминает повороты.
У входа в парк стоял старик с рыжим спаниелем. Толстый, точно как у нашей бывшей соседки Зинаиды Ивановны восемь лет назад.
Смотри, Буся! сказала я тихо. Мы всегда называли всех пухлых спаниелей Бусей, потому что у Зины Ивановны был именно такой, с тем же именем. Это была наша шутка.
Он посмотрел на пса. Ни тени реакции.
Буся, повторила снова.
Хороший пес, сказал он. Вежливо, без намёка на узнавание.
Я остановилась у куста шиповника, будто ягоды рассматривала. Сердце билось чаще, чем нужно.
Он не помнит Бусю. Или притворяется. Но зачем притворяться?
У пруда лоток с квасом убрали лето ведь прошло. Гена сел на скамейку, устремил взгляд на воду.
Хорошо тут, произнёс.
Мы тут часто бываем.
Да?
Я повернулась к нему.
Гена, мы сюда лет десять ходим, как минимум.
Он кивнул, спокойно, даже без замешательства.
Ну да. Я просто сказал, что хорошо.
В тот момент во мне что-то словно сжалось и уже не отпускало. Только ночью нашла объяснение. Он не сказал «помню» или «конечно», а сказал «ну да» с тем тоном, каким соглашаются с чем-то новым.
Долгой ночью я не спала. В голове вертелось, как называется такое, когда человек рядом, а внутри него что-то исчезло? Есть об этом в психологии читала когда-то, что близкие могут сильно меняться после сильного стресса, и тогда словно подменили человека. И это что-то называется термином медицинским, но я не вспомнила как. Но ведь не было никакого стресса: конференция, неделя в Самаре совсем не причина стать другим человеком.
Встала в три ночи. Выпила воды, глянула в окно. Двор пустой, фонарь мигает. Я сказала себе: подожду. Может, серьёзно что-то случилось, о чём не говорит. С кем-то поругался, почувствовал себя плохо, просто накрыла усталость… Бывает с людьми, когда им за шестьдесят, когда жизнь уже половину забрала, а сколько ещё впереди неизвестно.
Вернулась в постель. Он спал на боку, лицом к стене. Я легонько положила руку ему на спину. Не шевельнулся.
Утром позвонила подруге Нине. Мы дружим ещё с института, она живёт на другом конце города, работает в поликлинике регистратором. У неё всегда всё в лоб, без лишних украшательств, и за это я её люблю.
Нин, можно к тебе заскочить?
Что-то случилось?
Не знаю. Может, ничего. Просто поговорить нужно.
Приезжай к пяти, я буду.
У Нины всегда пахнет пирогами, даже если их нет. На кухне тепло, чай, и я рассказываю. И про хлеб, и про гречку, и про Бусю, и про «ну да» в парке.
Нина слушала не перебивая. В конце помолчала.
Тань, ну это может быть просто депрессия. Или что-то с памятью начинается. Вы ж не молодые уже.
Нин, ему шестьдесят один.
И что? У Петровича с пятого в шестьдесят два всё и ну. Сам всё помнил-помнил…
Он всегда всё лучше меня помнил: и даты, и имена.
Всё может измениться.
Смотрю в чашку.
Нин, это не про забывчивость. Он смотрит на меня нормально всё нормально. Но иногда как будто впервые меня видит, и вежлив хочет быть.
Нина отломила кусочек пирога.
Ты хоть выспалась?
Нет.
Вот. Тань, ты себе напридумывала уже. Устал после дороги, что-то на работе, мужики же всё в себе. Дай ему неделю.
Я кивнула. Может, она и права.
Но по дороге домой вспоминала, как он нюхал банку с гречкой. Маленькое движение, а как будто что-то в груди застряло.
Дома он был. За столом, чертил что-то на бумаге. Я ставлю чайник, разбираю покупки он даже не смотрит.
Я у Нины была.
Ага.
Пирог принесла.
Поднял глаза, смотрит.
С чем?
С капустой. Твой любимый.
Я капусту не особо.
Я медленно поставила пакет.
Гена.
Что?
Ты с детства любил пирог с капустой. Сам говорил: мама всегда с капустой пекла.
Спокойно смотрит:
Мама с яблоками пекла.
Я замерла.
Его маму, Анну Степановну, я хорошо знала умерла двенадцать лет назад. Помню, как она лепила пироги всегда с капустой и яйцом. Это был её фирменный рецепт, гордость семьи.
Гена, Анна Степановна всегда пекла с капустой, тихо говорю. Я помню.
Может, и с капустой. Давно было, пожал плечами, уткнулся в бумаги.
Я ушла в комнату. Усталая, встала у окна, смотрю на обычную воронежскую улицу.
Я держала в голове запах её пирога, тесную кухню, клеёнку в ромашку. Он рассказывал про это и тридцать раз, с теплотой, с нежностью. Такое не забывают.
Достала телефон, нашла Валентину, сестру Гены, она живёт в Липецке общаются нечасто, но поддерживают связь. Звоню.
Танюшка, привет! Как вы?
Валь, привет. Хотела спросить: ты помнишь, с чем мама пироги пекла?
Короткая пауза.
Ну… с капустой, с яйцом конечно А что?
Да так, рецепт искала. Спасибо.
Убрала телефон. Ноги ватой. Абсурд ватные ноги из-за пирога с капустой, но не двигаюсь.
Это что-то с памятью. Надо к врачу. Надо сесть и поговорить.
На ужине спрашиваю:
Голова не болит в последнее время?
Нет.
Спишь нормально?
Всё нормально.
Может, к врачу сходишь? Просто так, провериться.
Он отложил вилку.
Зачем?
Давление бы проверить, мало ли. Ты давно не был.
Давление я дома меряю. Всё нормально.
Я всё равно волнуюсь.
Посмотрел долго, почти изучающе:
Ты считаешь, что со мной что-то не так?
Прости, просто волнуюсь.
Таня, я в порядке. Хватит.
Взял вилку, ест дальше. Он всегда умел одним словом черту провести, без шума, строго. Обычно я не спорю.
Но теперь смотрю, как он держит вилку, как сидит кажется, чуть иначе спина сутулее? Или всегда так было? Дурные мысли.
Я убрала посуду и ушла в ванную. Перед зеркалом стоит усталая женщина с короткими седыми волосами и морщинами у глаз те, что раньше назывались «смешливыми». Гена любил говорить: «Ты смеёшься вот и морщины». Я смотрю на себя: Таня, ты выдумываешь, сама не знаешь, как он держит вилку. Страх чуждается нового. Люди меняются. Особенно после того, что мы сами не пережили.
Я умылась и легла спать.
Среди ночи проснулась от тишины, а не от звука как будто никого рядом нет. Рукой пусто, остывшая простыня.
Встала. На кухне свет, он сидит за столом и пишет что-то в блокноте. Пишет! От руки а ведь лет пять вообще не писал ничего, кроме подписей.
Гена?
Поднял голову, спокойно, будто ожидал.
Не спится, сказал.
Что пишешь?
Так, мысли.
Дашь посмотреть?
Пауза.
Это личное.
Я глядела на него, он выдержал мой взгляд спокойно.
Гена никогда за семнадцать лет не говорил мне «это личное» на мои вопросы. Конечно, у каждого своё пространство, но не так, не с такой интонацией.
Ладно, сказала я и ушла в спальню.
Долго не могла уснуть, слышала, как он ещё пишет, потом выключал свет и возвращался.
Утром блокнота на столе не было.
Я его искала. Почему не объясню. Я проверила кухонные ящики, заглянула даже к нему в тумбочку (никогда не лазала туда, и всё же). Ничего, только старые очки, мелочь, записки с номерами. Блокнота нет.
Он унес его с собой.
Я пошла на работу. В библиотеке хорошо, спокойно: пахнет бумагой и чуть пылью как воздух перед грозой, только спокойнее. Раздавала книги, отвечала на вопросы Леночке, нашей молодой библиотекарше обычный день.
В обед сидела в подсобке, думала: как понять, что человек изменился не по мелочам, не от возраста, а по-настоящему? Когда прожили вместе семнадцать лет, знаешь его запах, смешки, страхи, привычки, а теперь что-то сдвинулось, и он другой.
Вспомнила термин: «психологическая подмена». Читала где-то: иногда близкий меняется настолько, что кажется это не он уже. У этого могут быть медицинские причины, стресс, или просто возраст. Кризис после пятидесяти, после шестидесяти не редкость: дети выросли, работа позади, и вдруг незнакомец.
Но я Гену знала. Точно знала.
Вечером он был дома раньше меня. Стоял у окна на кухне, смотрел.
Гена, что делаешь?
Смотрю.
На что?
Просто смотрю.
От Гены это звучит особенно странно: он деятельный, не из тех, кто зря глядит в окно.
День как прошёл?
Обычно. Лекции.
Студенты?
Обычные студенты.
Я достала из холодильника курицу, стала готовить.
Гена, расскажи про Самару ну хоть что-то, ты же неделю был.
Пауза.
В гостинице жил, семинар в университете, ездили на экскурсию в жилой комплекс, просто пример показывали.
А люди? Коллеги?
Были.
Кто?
Промолчал. Я ждала, пока смотрела на плиту.
Из техникума пара, из других городов.
Михал Иванович был?
Михаил Иванович Сорокин, заведующий кафедрой, с Геной работают вместе уже три года; часто упоминал его, летом ездили на рыбалку.
Сорокин? Нет, не было его.
Как не было? Он же всегда ездит.
Не в этот раз.
Повернулась к плите. Ладно.
Ночью написала Тамаре Николаевне, жене Сорокина (номером обменялись как-то):
«Добрый вечер, хотела спросить: Михаил Иванович из Самары хорошо вернулся?»
Она быстро ответила: «Добрый! Миша в Самаре не был в этот раз, дома был всю неделю. А что?»
Я извинилась, написала, что перепутала.
Убрала телефон, долго не спала.
Либо Гена не знает, ездил ли Сорокин; либо знает и врёт. Зачем?
Перебирала варианты: может, поругались, не хочет говорить; может, что-то не хочет рассказывать; может, вообще не был в Самаре
Стоп. Это уже подозрения чересчур.
На следующий день нашла повод: сказала, что нужны новые шторы, надо потянуть его в «Домовой» на Кольцовской, большой магазин тканей. Раньше ходили вместе: Гена скучал, говорил «выбирай, я не разбираюсь», потом шли есть пирожки в кафе рядом ещё один наш ритуал.
Поедем сегодня?
Зачем? удивился.
Ну, старые шторы.
Пожал плечами:
Поехали.
Я нарочно долго выбирала ткани, спрашивала его мнение отвечал рассеянно. Потом:
Пойдём пирожки возьмём?
Где?
Да там, рядом кафе. Всегда там берём.
Я не знаю никакого кафе.
Я улыбнулась, постаралась быть спокойной.
Просто не помнишь, пойдём покажу.
Завела за угол кафе «Уютное», желтая вывеска, запах пирожков. Двадцать лет работает.
Вот, видишь?
Смотрел.
А, сказал. Не замечал.
Взяли пирожки. Я наблюдала, он ел как обычно, смотрел на людей, интересовался, не холодно ли мне. Всё нормально. Один раз глянул на вывеску долго, будто старался запомнить.
Гена, ты меня помнишь?
Удивлённо посмотрел:
В смысле? Ты Таня, моя жена.
Я знаю. Я спрашиваю про нас. Про то, что у нас было.
Что случилось, Тань?
Ничего. Просто Ты стал другим.
Все меняются.
Ты говорил другое что люди не меняются
Промолчал. Потом сказал тихо:
Может, и я меняюсь.
Дома ехали в молчании. Я смотрела в троллейбусное окно, думала: что страшнее забыть родного человека или узнать, что его уже нет, а оболочка осталась?
В четверг, когда он ушёл, я решила зайти в его кабинет третий крохотный закуток в нашей квартире, переделке-однушке из двушки: стол, книжный шкаф, папки по работе.
Открыла его стол. Там лежал блокнот.
Я взяла, открыла. Первые страницы пусто. Дальше мелкий, аккуратный почерк совсем не Генин; он всегда писал крупно, неровно, почти как врачи в рецептах.
А этот почерк ровный, каллиграфический.
Записи были такие: «Таня. Жена. 58 лет. Работает в библиотеке. Дочь Алёна, Москва. Любит кофе без сахара. Нина подруга, работает в поликлинике». Дальше: «Пирог с капустой, якобы любимый. Парк Победы по воскресеньям. Спаниель Буся, шутка». Потом ещё: «Анна Степановна, мать. Пекла: капуста или яблоки. Уточнить».
Я не могла дышать.
Это были записки того, кто изучает чужую жизнь. Карта чтобы не запутаться.
Я закрыла блокнот, положила на место. В кухне выпила стакан воды. Ещё один. Мысли были чёткие как всегда на краю.
Кто этот человек?
Он живёт моей жизнью уже неделю. Говорит голосом Гены. Знает, что меня зовут Таня, дочку зовут Алёна, я люблю кофе без сахара. Но записывает это! Записывает, будто подглядывает.
Позвонила на работу, сказала, что заболела. Сидела в комнате, смотрела на стену. Искала объяснение.
Амнезия? Диссоциативное расстройство бывает у людей после травм: теряют часть себя, потом собирают обратно. Может, что-то произошло в Самаре? Или не в Самаре? Частичная утрата памяти, человек пытается всё восстановить, тайком пишет. Стыдно, страшно вот и скрывает.
Это возможно.
Но почерк другой. Это не объясняет почерк.
Я мало обращаю внимание на почерки, но его рука для меня как свой голос услышать. Тут не перепутать.
Стоп. Люди почерк меняют после инсульта, например. Но после инсульта уже было бы всё видно, не говори
Я потерла лицо руками.
Он вернулся в семь. К этому часу я готовила ужин, накрыла на стол, собралась.
Устала? спросил он. На работу не пошла?
Голова болела. Уже прошло.
Кивнул, убрал портфель, пошёл мыть руки. Всё обычно.
Во время ужина смотрела на него: что значит «пропал человек»? Не исчез физически, а исчез внутренне, когда рядом тело, но уже что-то не то.
Гена
М?
Расскажи мне про нас. Как мы познакомились.
Взгляд поднял, неспешно.
Зачем?
Просто хочу услышать. Как ты помнишь.
Поставил вилку на край тарелки. Задумался.
Через общих друзей познакомились, наконец ответил. На дне рождения. Ты была в синем платье.
Это правда. Синее платье, день рождения у Светки Морозовой, 23 сентября девяносто седьмого. Но дальше
Потом встретились ещё пару раз, начали встречаться.
Пауза.
И всё, добавил он.
Смотрю на него.
А потом?
Женились. Алёна родилась. Квартиру купили.
Гена, когда ты сделал мне предложение, куда мы поехали?
Таня
Просто скажи.
Молчание долгое.
Не помню всех деталей. Давно было.
Ты рассказывал на серебряной свадьбе, что помнишь каждую минуту, напомнила я.
Тихо.
Куда мы поехали после предложения?
Смотрел на меня, долго. Ни раздражения, ни смущения. Что-то другое усталость, отрешённость.
Таня Зачем тебе это сейчас?
Потому что хочу знать, помнишь ли ты.
Я устал, Таня. Это давно было. Не все обязаны помнить мелочи.
Это не мелочь.
Для меня мелочь.
Я встала, убрала посуду, хотя не доели. Он промолчал.
Но мы ездили на Хопёр маленькая речка под Воронежем. Ехали на электричке. Он нес меня через лужу, у меня были новые туфли. Именно там, у воды, в августе 98-го он сделал мне предложение. Он не мог бы этого забыть он сам много раз об этом рассказывал.
Тот, кто сидит напротив меня за столом, не знает про Хопёр.
Ночью написала Нине длинное сообщение и про блокнот, и про Хопёр.
Ответила в час ночи: «Таня, врачу нужен. И вам обоим, может. Не бывает такого просто так. Позвони мне утром».
Я спрятала телефон, лежала в темноте, слушала его дыхание рядом ровное, спокойное. Думала: как бывает исчезновение близкого, когда он рядом, но уже кто-то другой. Это тяжелее, чем просто исчезновение.
В пятницу решила сказать ему прямо: что нашла блокнот, что звонила Вале, писала Тамаре Николаевне, что Сорокин в Самаре не был. Скажу, что не в обиде но нужна правда.
Он уже наливал себе чай на кухне, когда я встала.
Гена
М?
Мне нужно поговорить.
Он обернулся. Смотрел долго.
Я знаю, сказал он.
Я остановилась.
Что ты знаешь?
Что ты знаешь. Видел, что ты была в кабинете.
Молчим. Я не оправдываюсь.
Садись.
Мы сели. Он держал кружку двумя руками.
Объяснить сложно, начал он.
Пробуй.
Самое простое объяснение почти совпадает с тем, что есть. Только не полностью.
Что не полностью?
Я не всё помню, проговорил. Не как ты думаешь, не всякое мелкое а большие куски.
Хопёр, сказала я.
Он поднял глаза.
Что?
Ты помнишь, что мы были на Хопре, когда ты сделал мне предложение?
Лицо изменилось едва заметно.
Нет, тихо.
А Бусю?
Пауза.
Нет.
Маму помнишь? Анну Степановну?
Помню лицо, голос, а детали нет.
Сижу, смотрю на него. Он безропотно смотрит в кружку.
Когда это началось?
Не могу назвать точный момент, всё было постепенно.
Ты не сказал мне.
Не знал, как.
А записи зачем?
Чтобы не ошибиться.
Почерк не твой.
Долгая пауза.
Я знаю.
Это как объясняется?
Молчал, смотрел в стол. Долго.
Гена, посмотри на меня.
Он поднял глаза. Серые, простые.
Ты Гена? Мой Гена?
И впервые увидел в его глазах живое что-то боль, или растерянность, или ещё что-то незнакомое мне.
Таня, сказал. Я не знаю, как тебе ответить.
Смотрю на его руки вокруг кружки, на складочку у рта, на седину у виска.
Это честный ответ?
Самый честный.
За окном шёл дождь. Воронежский, осенний. Слушала, как стучат капли.
Что мне делать теперь? спросила в воздух.
Не знаю, тихо. Честно.
Встала, налила кофе без сахара, встала у окна, смотрю на мокрую улицу.
Он подошёл, остановился рядом.
Таня.
Что?
Я помню твой голос. С самого начала помню. Интонации. Это помню.
Я не обернулась.
Этого мало.
Я знаю.
Дождь всё шёл, где-то сигналила машина, и ещё тише стало.
Мне нужно время, сказала я наконец.
Я понимаю.
Я не знаю, что будет.
Я тоже.
Обернулась. Он смотрел на меня как человек, который очень хочет что-то сказать, но не решается.
Скажи мне одну вещь, попросила я.
Какую?
Ты хочешь здесь быть?
Пауза.
Да. Очень хочу.
Я смотрела на него этот человек с лицом Гены, записками в блокноте, без воспоминаний о Хопре, с другим почерком, и все равно руки держали кружку по-гениному.
Тогда иди купи хлеб, сказала я. Серый, из «Берёзки» на углу Садовой.
Кивнул, взял куртку, пошёл к двери, остановился.
Таня.
Что?
Про Хопёр потом расскажешь?
Я долго молчала.
Посмотрим.
Дверь хлопнула. Я стояла с кружкой кофе у окна и слушала, как он выходит на лестницу. Четвёртый этаж, шестнадцать ступенек.
Шестнадцать.
Во дворе я его увидела. Шёл к арке, поднял воротник от дождя. Обычный человек обычного дня.
На углу свернул к «Берёзке».
Я держала кружку в груди была тишина после долгого шума, без ответов, но с готовностью их искать.
Телефон завибрировал. Нина.
Ну как ты? сразу.
Не знаю.
Поговорила?
Да.
И?..
Я молчала, смотрела на пустой угол за окном.
Нин, ты бы смогла жить с человеком, который не помнит, кто он?
Пауза.
Это он сказал?
Вроде того.
Тань, надо к врачу. Это не разговор для кухни.
Я знаю.
Что будешь делать?
Пока не решила. Он ушёл за хлебом.
За каким?
Серым, из «Берёзки».
Таня ты меня пугаешь.
Всё хорошо. Я потом перезвоню.
Я убрала телефон, допила кофе. Чуть остывший, хороший.
Шестнадцать ступенек. Я всегда считала.
Через двадцать минут хлопнула дверь подъезда. Потом шаги по лестнице. Шестнадцать ступенек вверх.
Я стояла у окна, не двигалась.
Ключ в замке. Дверь открылась.
Вот, отозвался он, стоя в коридоре. Серый. Последний был.
Я обернулась. Стоит в дверях, мокрый, волосы на лбу прилипли.
Поставь на стол, сказала я.
Он поставил.
Мы смотрели друг на друга.
Чай будешь? спросила я.
Буду.
Я поставила чайник. Он снял куртку, повесил. Сел за стол. Я спиной к нему, а он просто молчит не тяжело, не тревожно.
Таня, тихо позвал он. Расскажи про Хопёр.
Чайник зашумел тихо, потом всё громче.
Я стояла.
Не сейчас, наконец ответила. Может, потом.
Хорошо.
Чайник закипел.
