Мы с Дмитром поженились в Виннице, в маленькой церкви на Хмельницком шоссе, и три года подряд пытались завести ребёнка. Когда наконец получилось, он носил меня на руках в прямом смысле слова — выгонял с кухни, если видел, что я стою у плиты дольше десяти минут.
Полгода мы были счастливее, чем когда-либо. А потом всё рухнуло.
Дмитро начал терять вес, потом перестал спать по ночам, а потом в областной больнице на улице Пирогова ему поставили диагноз, после которого врач долго не поднимал глаз от бумаг. Три месяца. Может, меньше. Он мог вообще не увидеть дочку.
В тот вечер мы сидели на балконе нашей квартиры на Хмельницком шоссе, он положил ладонь на мой живот, и дочка пнула прямо под его руку. Он сказал тихо:
— Если к тому моменту хоть что-то во мне будет здоровым — пусть отдадут. Донорство органов. Хочу, чтобы это было записано.
Я отдёрнулась.
— Не говори мне про смерть, когда она вот прямо сейчас толкается.
Он не отвёл взгляд.
— Именно поэтому и должен сказать сейчас. — Посмотрел на живот. — Если я не смогу быть рядом, пока она растёт, может, хоть кому-то дам больше времени с его родными.
Я хотела спорить. Хотела сказать, что мы ещё не готовы к этим разговорам. Но где-то внутри уже понимала: решение принято, и я его не переломлю.
Болезнь шла быстрее, чем предсказывали врачи. К восьмому месяцу беременности я уже застёгивала ему рубашки по утрам — руки не слушались. Иногда он останавливался посреди коридора нашей квартиры, держась за стену, чтобы просто отдышаться.
Я старалась, чтобы он не видел, как мне страшно. Он старался, чтобы я не видела, насколько он ослаб.
А потом, за несколько недель до конца, Дмитро начал просить, чтобы его оставляли наедине с лечащим врачом — Олегом Васильевичем Ткачуком. В первый раз я не придала этому значения. Во второй — удивилась. На третий спросила напрямик:
— О чём вы с ним говорите?
Он сжал мою руку.
— Мне нужно кое-что устроить.
— Без меня?
— Да.
Я уставилась на него. Мы с Дмитром никогда друг от друга не прятались. Особенно теперь.
— Что ты устраиваешь?
Он улыбнулся — слабо, одними уголками губ.
— Прошу, Оксана. Просто доверься мне.
Он умер в начале марта, когда дочке, Марийке, было три недели. Хоронили его на Пятничанском кладбище — пасмурный день, мокрый снег таял на крышках гробов, и я держала дочь под курткой, чтобы не простудить.
После похорон прошло почти две недели тишины. Я кормила Марийку по ночам, разбирала его вещи в шкафу, училась жить в квартире, где он больше не останавливался посреди коридора. А потом позвонил Ткачук.
Голос у него был не как у врача, который сообщает плановую информацию, — он звучал почти виновато.
— Оксана Петровна, мне нужно увидеться с вами лично. Это касается Дмитра. Есть кое-что, что он заставил меня обещать не передавать вам, пока он не умрёт.
Я приехала в больницу на следующий день, оставив Марийку с соседкой, тётей Галей. Ткачук закрыл дверь кабинета и достал из сейфа конверт плотной бумаги — на нём от руки было написано: «Оксане. Открыть после. Не раньше».
— Он отдал мне это за три недели до смерти, — сказал врач. — Взял с меня слово, что я не покажу вам раньше срока. Сказал, что если отдаст сам, вы начнёте спорить, а он не хотел, чтобы последние недели прошли в спорах.
Внутри конверта было два листа.
Первый — заявление о донорстве органов, подписанное и заверенное у нотариуса ещё в декабре, задолго до того балконного разговора, который я считала началом этой истории. Дмитро решил всё раньше, чем сказал мне, — просто ждал момента, когда я смогу это выдержать. Донорство он тоже успел устроить тайно — через Ткачука, той же папкой, что и всё остальное, — и от этого внутри что-то отпустило: значит, та часть его тела, что осталась здоровой, правда кому-то досталась, как он хотел.
Второй лист перевернул всё.
Это была доверенность на имя его старшего брата, Романа, с правом распоряжаться автомастерской на Замостянской, которую Дмитро открыл за два года до болезни и записал на себя одного. Доверенность датировалась тем же декабрём. А рядом — короткая записка от руки:
«Оксана, если ты это читаешь — Ткачук всё сделал правильно. Я отдал Роману доверенность, потому что он обещал мне: пока ты не разберёшься с бумагами на мастерскую, он будет вести дела и переводить тебе половину выручки каждый месяц. Я знал, что сам этим заняться не успею. Прости, что не сказал раньше — боялся, что ты станешь экономить на себе и на дочке, лишь бы не трогать эти деньги, пока я жив. Теперь мастерская — твоя. Пусть Роман поможет её продать или передать тебе полностью, как решишь. Только проверь всё у юриста, прежде чем подписывать что-то за ним».
Я просидела в машине на парковке больницы минут двадцать, прежде чем смогла завести двигатель.
Прошло три месяца. Роман, как и обещал, первые два перевёл мне деньги — по восемнадцать тысяч гривен каждый. На третий месяц перевод не пришёл. Я позвонила — он не ответил. Написала — прочитал, не ответил. Через неделю заехала на Замостянскую сама, с Марийкой в переноске.
Мастерская работала. У входа висела новая вывеска — другое название, другой номер телефона для записи. Внутри за стойкой сидела незнакомая девушка, а Роман вышел из подсобки с таким лицом, будто увидел призрака.
— Оксана, я как раз хотел позвонить…
— У меня доверенность, оформленная Дмитром, и выписка из реестра. Мне нужны все документы по мастерской — договор аренды, остатки по счёту, список клиентов. Сегодня.
— Там всё сложно, тут налоговая, переоформление…
— Роман, у меня дочери три месяца, и я две недели назад узнала, что муж оставил мне бизнес, который ты попытался тихо увести на новую фирму. Я уже была у нотариуса — он проверил доверенность. Она действует. Документы на стол.
Он молчал секунд десять, потом ушёл в подсобку и вернулся с папкой — помятой, но полной: учредительные бумаги, аренда, выписка со счёта мастерской. На счету было сорок две тысячи гривен — всё, что осталось после того, как он «переоформил» клиентскую базу на новую фирму.
Я не кричала. Просто забрала папку, пересчитала документы при нём, сфотографировала каждую страницу на телефон и сказала:
— На счёт мастерской верни деньги, которые снял за этот месяц, до пятницы. Иначе с этой же папкой я иду в полицию, а не к юристу.
Он вернул деньги в четверг.
Мастерскую я не стала продавать. Нашла толкового управляющего — старого друга Дмитра, который работал там механиком ещё с открытия, подписала с ним нормальный трудовой договор и отдала половину прибыли ему, как и хотел муж. Себе оставила вторую половину — на Марийку, на квартиру, на то время, которое Дмитро нам купил этим конвертом.
В мастерской теперь пахнет машинным маслом и свежей краской с вывески. В обед заезжает тётя Галя с Марийкой в переноске — показать управляющему, как выросла дочка. Он берёт малышку на руки, пахнущие бензином, и говорит, что глаза — дмитровские, прищур такой же.
Записку я убрала обратно в папку, папку — в ящик стола у себя в кабинете. Рядом — заявление о донорстве. Обе бумаги лежат вместе, как он, видно, и хотел: одна отдала часть его тела кому-то живому, вторая — отдала нам с Марийкой время жить дальше.
