Мужчина с бородой, вся в татуировках, в черной кожаной куртке, стоит на окраине Киева, где трескаются асфальты и воздух пахнет грозой. Ему снится, что он невообразимо велик, а вокруг гуляют тени долгих лет в обнимку с белой собакой. Четырнадцать лет они вместе бродили по забытым улочкам, собирали каштаны под дождями, перепрыгивали лужи столько раз, что стала путаться реальность.
Теперь, во сне, собака его Артём назвал её Лада, имя, что отголосками звучит на сквозняках коммунальных квартир лежит на узкой больничной койке, а окно знатно сквозит на приборы. По лапе Лады течет прозрачная трубка, и мрачная, как мартовский вечер, тетка в белом пришла с уколом. Всё здесь наполнено странной, сонной тишиной, словно город затонул под водой.
Артём опускает голову на шерсть Лады, слушая её медленное дыхание, и время превращается в кисель густой, непреодолимый. Он шепчет ей о летних травмах, снегах, где они гнались за радугой, обо всём, что теперь уходит вдоль Днепра в вечернюю мглу. Его руки дрожат, а в глазах озёра слез дрожащие, раскатистые, будто град по стеклу.
В этот миг даже бетон столичных стен становится податливым. Артём гладит Ладу по голове, её взгляд стал прозрачным, почти как озеро поздней весной. Он рыдает громко и без стеснения, ведь только во сне такие слёзы не стынут на щеках.
Рядом мечется огромная чужая тень само слово «разлука», бытовое, но во сне оно выглядит пугающе абсурдно. Тётка с уколом вздыхает, приседает рядом, и вполголоса произносит: «Послушай, парень, только не виняй себя. Иногда самое доброе отпустить…»
В этот странный момент все вокруг исчезает остаются только два сердца, наполненные годами. И всё же Артём цепляется за Ладу, будто собираясь спросить ещё немного времени, ещё одну весну, ещё один дождливый вечер где-нибудь у старых лип. Монеты из кошелька валятся на пол гривны, звучащие как колокольчики древнего города, а всё, что остаётся воспоминания, наполненные кусочками солнца.
«Не все понимают, какую нору в душе оставляет собака. Они становятся нашими домами, нашими ветрами, нашими надеждами и когда их не становится, мы просыпаемся в пустоте, где нетранслируются ни улицы, ни слова,» это будто бы подписано на огромном стекле окна, за которым падали майские хлопья.
Боль уходит во тьму, вплетается в рельсы под окнами. Где-то далеко, во сне, кто-то надевает на плечи старый плед, чтобы утешить себя и решается однажды снова впустить в свой странный одесский сон новую Ладу, из приюта, что пахнет ветром и пылью переулков. И это самая добрая часть самого грустного сна.
