По проспекту Леси Украинки я плыл в своем жужжащем автомобиле, когда города и лица смешивались под дождём, а мысли были как туман, и вдруг я увидел: на размытом обочине, в серой луже, девочка в изорванной юбке просила милостыню, а рядом мальчик, босой, с лицом, как выцветшая икона. Я проснулся во сне, ткнул себя, но утро не наступало это была моя дочь, Марьяна, с внуком Ярославом.
Я остановился у светофора, зелёная «Таврия» врезалась в мой покой. Я хотел уехать, уйти, убежать в киевскую ночь, но стекло опустилось само собой.
Марьяна, доченька, где наш дом? Куда девались гривны, что ежемесячно я тебе слал? Где ключи от той квартиры на Оболони, которую я вам купил?
Она обернулась непривычно худой и испуганной, лицо закрыла рукой, как будто тень пролетела.
Папа, проезжай мимо. Не надо…
Но я встал на мокрый асфальт, сапоги шлёпали по воде. Машины сзади бибикали, но всё казалось далеким эхом.
Садись в машину. Сейчас же.
Я включил кондиционер, и тишина стелилась между нами. Я шумно вдохнул и ледяной голос спросил:
Где ваша квартира, где «Жигули»? Куда уходят деньги на карточку, которую я оставил? Где твой муж Виталий?
Марьяна долго смотрела в боковое окно, как будто там разворачивалась своя жизнь, и вдруг капля скатилась по щеке, смешалась с дождём.
Всё у нас забрали. Он с матерью. Меня и Ярослава выбросили на улицу, а если бы молчать не стала грозились забрать и сына.
Я остановился у разбитого киоска, полный стакан слёз упал куда-то за руль. Я не стал говорить: «Я предупреждал». Я взял её за холодные, лёгкие пальцы.
Не плачь, Марьяна. Я знаю, как их приструнить.
И вот в этом моменте сон заворачивается в водоворот: я, как будто лечу над Киевом, и вдруг оказываюсь в райотделе. Всё ярко, слова звучат, как в телефонной трубке. Марьяна дрожит.
Папа, не надо Они всё равно сказали, что улики сгорят, а мы ничего не докажем.
Я спокоен в этом сне, как никогда:
Докажем. Потому что дом писал на себя.
Мы вышли с милицией и поехали по улицам, казавшимся нарисованными. На Оболони белый, как снег, подъезд, лифт, стены, пахнущие уксусом. Я стучу. Открывает Виталий, он сразу становится прозрачным. За ним визжит свекровь с голосом бензопилы: «Всё на нас оформлено! Мы тут корни пустили!»
Я не слушаю, достаю бумаги.
Эти люди захватили моё жильё. Гроши, которые я переводил, исчезли. Машину забрали насильно. Прошу вернуть всё обратно.
Квартиру заполняет непривычная тишина. Милиционеры два одинаковых, как в мультике, задают вопросы, потом ещё десять. Через миг у Виталия на руках защёлкнулись браслеты, свекровь металась по комнате, но её скрутили.
Их увели в наручниках прямо во сне, а дверь осталась открыта.
Документы в порядке квартира, машина, счёт в банке снова наши. Марьяна, с Ярославом на руках, улыбается впервые, как будто Киев становится светлее.
Но сон продолжается я хожу в кабинеты у знакомых майоров, слежу, чтобы происшествие не закопали в киевскую сырость, чтобы их не отпустили за «семейную ссору», чтобы их реально наказали за кражу, угрозы и за ночь, когда они вышвырнули женщину с ребёнком на мостовую.
Я пообещал себе: этот сон не кончится, пока правда не восторжествует. И пусть у всех у них и у меня волосы дыбом, когда просыпаешься.
