На краю земли.
Снег забивался в валенки, кусал ступни и обжигал кожу. Я всё равно не собиралась переходить на самые тёплые мечтала о высоких сапогах, но в нашей глухой деревушке в них смотрелась бы смешно. Тем более, отец всё равно заблокировал мне карточку, и даже на простые вещи теперь не хватало денег хоть рубля.
Ты правда собираешься тут жить? с брезгливой усмешкой спросил отец, когда вёз меня, а метель залепляла стекла.
Папа терпеть не мог деревню, никакой природы, никакой простоты его душа тянулась к асфальту, шуму, ресторанам, торговым центрам Москвы. Гоша его вечный соратник и помощник был такой же. Поэтому именно сюда я и поехала, чтобы быть как можно дальше от их одинаковых жизней и их планов на меня.
Я и вправду не хотела по-настоящему жить в деревне, это был поступок назло. Всё детство я любила походы, ночёвки в палатке, запах костра но поселиться тут всерьёз? Конечно нет. Просто папе я сказала другое:
Хочу. Буду.
Глупости не говори. Что ты там делать будешь? Будешь хвосты коровам крутить? Я думал, с Гошей летом свадьбу сыграем… Всё готовиться надо, а ты… голос его звучал, как подогретая манная каша: тошнота подступала, хотелось убежать.
Гоша был на вид вполне приятен прямой нос, живые глаза, чётко подстриженные кудри, фигура крепкая. Но я терпеть не могла его показной разговор всё о деньгах, о марке часов, о машине, которая стоит, как квартира. Им обоим ничего не было нужно, кроме денег! А я хотела, чтобы любовь кружила голову, как в романах, чтобы был накал, чтобы в душе оставался след. Я искала хоть немного драмы, а не ровность и предсказуемость, воплощённые в Гоше.
Поэтому мне пришла в голову мысль работать учителем здесь, в заброшенной школе. Здесь и воды горячей не было, и интернет еле ловил. Гоша даже поехать за мной не решился, одну ночь выдержал и будто ветром сдуло.
Я всё ещё не привыкала. Поначалу нравилось: тишина, простор, печь, вечерний воздух. Но потом пришла настоящая зима. Дом промерзал до костей даже под толстыми ватными одеялами холодно. Дрова таскать оказалось испытанием. Возвращаться, признать поражение, было бы легко, но я никогда не сдавалась. Теперь я отвечала не только за себя, но и за детей.
Мой класс всего двенадцать ребят. Сравнивая с московским Центром творчества, где воспитывала одарённых и толковых, сначала я была в шоке: третий класс, а читают едва-едва, на уроках шум и смех. Но потом… я влюбилась.
Семён вырезал фигурки зверей лисички, зайцы, медвежата, такие, что не стыдно подарить маме или поставить на витрину. Аня сочиняла белые стихи. Вовка всегда помогал убирать класс. У Ирины был ягнёнок, который провожал её в школу, как собака. Чтение у них пошло, когда я стала таскать книги из райцентра, наплевав на школьную программу здесь интернет почти не ловит, а книги только старые или унылые.
Только с одной Таней не вышло она будто закрытая, невидимая. И именно её отец, Владимир, стоял однажды у калитки, когда я пыталась пройти по снегу с охапкой дров.
Добрый день, Маргарита Егоровна, сказал он, остановившись в трёх шагах.
Я немного побаивалась его твёрдое лицо, смурной взгляд, никогда не улыбается. И сердце у меня трепетало, сама себе не признаваясь и от страха, и не от страха.
Добрый день, выдавила я.
Почему у Тани одни двойки?
Она совсем не старается… ответила я, пряча глаза.
Значит, заставьте! Кто учитель я или вы?
Но Таня, я уверена, была другой. Похоже, у неё аутизм нужен специалист, а не оценки.
Всегда так было? спросила я на всякий случай.
Владимир замялся.
Нет. Раньше с Олей всё учила.
Оля это…?
Он скривился, как будто снег проник в ботинок:
Мама.
Всё сразу стало понятно. Я знала, о каком вопросе промолчать, но не могла:
А где она сейчас?
На кладбище.
Подняла дрова, но верхнее полено вдруг соскользнуло и ударило по ноге. Я охнула, уронила всё и едва сдержала слёзы то от боли, то от обиды, что не умею держать себя среди взрослых.
Давайте помогу, хмуро сказал Владимир.
Не стоит, я сама.
Ну да, вижу.
Он донёс дрова, поправил косяк, чтобы дверь не застревала.
Если что обращайтесь, произнёс и ушёл.
На душе осталось непонятное волнение. Думает, что за дрова поставлю дочери тройку? Вряд ли…
Пару дней я пыталась найти подход к Тане: педагогического толка, с сочувствием. Спрашивала у завуча Ирины Петровны.
Ой, дело проигрышное. Ставь двойки, летом переведёте в спецшколу.
Как так?
Комиссия поставит диагноз, раз ребёнок особенный. Отец не слушай, он тебе ещё наговорит всякого…
Вам не нравится, да? угадала я.
Он не сахар, чтобы нравиться, коротко сказала завуч. Главное чтобы ребёнка обучали там, где ей лучше.
Но мне этого было мало. Таня казалась мне не особенной, а просто раненой. Я позвонила Лидии Николаевне своей мудрой наставнице, потом заварила ромашковый чай (мама так всегда делала, когда нервничала; мама моя тоже умерла) и пошла к Тане домой.
Владимир встретил меня прохладно:
Гостям не рады.
Я, подобрав губы, отчиталась, что обязана проверить условия воспитания.
Комната Тани оказалась волшебной розовые обои, плюшевые игрушки, множество книг. Сердце защемило: в моей детской всё было спокойно-бежевым, ни рюшечек, ни ярких гуашей.
Первый раз ни о чём толком не поговорили. Таня только молча принесла карандаши. Когда я спросила имя её зайца, она тихо сказала:
Плюша.
На следующий раз я принесла Плюше кофточку хоть и вязала плохо, но надеялась обрадовать. Неожиданно Таня улыбнулась и, примерив вещицу, сказала Красивая. Мы нарисовали Плюшу в кофточке я специально допустила ошибку в названии, чтобы Таня исправила. Она исправила.
Точно не умственно отсталая.
Я буду приходить к Тане три раза в неделю, сообщила я Владимиру.
Дополнительных денег нет, сухо сказал он.
Мне они не нужны, огорчилась я.
Завуч была недовольна: Ты, Маргарита, не выделяй одного ребёнка это против методики. Видала я таких детей всё бесполезно.
Я не сдавалась.
Таня меня радовала: она всё больше втягивалась, училась. Рисовала лучше, чем писала. Даже привязалась к плюшевой игрушке и к урокам.
К концу четверти оценки были честные без снисхождений.
Накануне Нового года Владимир вдруг спросил, не уеду ли я:
Таня хочет вас пригласить…
Сама Таня не говорила ничего она редко вообще выражала желания. Но я не хотела обижать и не хотела чужого праздника.
Спасибо, я подумаю, ответила.
Всю ночь мучилась. Наверное, если уделять внимание человеку, к нему тянет… Но зачем думать о Владимире? Почему в сердце так тревожно?..
А утром вновь позвонил Гоша. Бодро:
Когда приедешь в Москву на Новый год? Не будешь же в деревне праздновать?
Буду, упрямо ответила я.
Может, хватит? Отец извёлся, давление прыгает…
Пусть к врачу идёт, огрызнулась.
Ты серьёзно?
Серьёзно.
И вот, вопреки всему Гоша приехал. С шампанским, салатами, пакетами подарков.
Если гора не идёт к Магомету… усмехнулся.
Я растерялась казалось, он не способен на такие подвиги. Ведь обычно ресторан, конкурсы, шум… А тут, и телевизора нет.
Главное ты здесь, сказал он.
Я искала, в чём подвох… Но не находила. А когда увидела свои любимые блюда, книги по педагогике, проектор и учительский ежедневник в упаковке даже заплакала:
Спасибо… Я думала, ты опять подаришь украшение или гаджет.
Рита, ты самое дорогое, что есть у меня. Если хочешь останемся здесь. Но и драгоценности… достал бархатную коробочку.
Можно я не буду сейчас отвечать? спросила я.
Конечно. Я буду ждать столько, сколько надо.
Я не знала, что сказать и спрятала коробочку.
Владимир мог позвонить мне на мобильный, но позвонил на домашний:
Вы подумали?
Простите, ко мне приехал друг.
Понятно, и повесил трубку.
На душе стало мерзко чего он обиделся? Обещала ли я? Наверное, из-за Тани: она ждёт, а её отец не хочет видеть ребёнка расстроенной…
У Гоши было одно как найти интернет и посмотреть новогодние фильмы.
Я услышала, как кто-то посвистывает на дворе собаки так зовут. Вспомнила, как так свистел Владимир. Выглянула у калитки стояли Таня и ее отец.
Это кто? с подозрением спросил Гоша.
Ученица, промямлила я, беря подарок: для Проши новую подругу розовую зайчиху. Отец бы назвал безвкусицей. Для Владимира связала варежки не уверена, нужно ли…
На ходу выбежала во двор без шапки, с голыми ногами, снег уже залетел в валенки.
Танечка, привет! С наступающим! Посмотри, что я тебе принесла! вручила ей пакет.
Таня вытащила зайчиху и прижала к себе, посмотрела на отца. Владимир молча вынул два свёртка. В большем тетрадка с комиксом по Таниным рисункам.
Спасибо, замечательно! вздохнула я.
В маленьком брошка золотая, птичка. Я глянула на Владимира он не смотрел. А Таня шепнула:
Это мамина.
У меня защемило горло.
Мы пойдём, буркнул Владимир.
Конечно! С наступающим…
Я хотела обнять Таню, но не решилась она застыла с игрушкой, тихая, как снег.
В воротах оглянулась сдавило в груди от этих двух фигур. В дом вошла, моргая чаще обычного.
Ну что там? недовольно спросил Гоша.
Я смотрела на тетрадку и сжатую в ладони брошку. Отдала бы ещё варежки, да забыла. И вспомнила, как у Владимира редкая, заразительная улыбка бывает только для дочери. Внутри всё переворачивалось. Гошу было жалко, но лгать себе и ему бессмысленно.
Я вынула из кармана коробочку и тихо сказала:
Возвращайся домой. Извини… Я не смогу быть твоей женой.
У Гоши вытянулось лицо не привык к отказам. Я думала, ударит, но он лишь сунул коробочку в карман, взял ключи и молча ушёл.
Я поспешно пересыпала еду в контейнеры, взяла варежки для Владимира и выбежала догонять тех, кто вдруг стал мне так нужен.
29 декабря. Зима, деревня. Мое сердце между двумя домами, между двумя мирами.
