Найти виноватого оказалось задачей не из лёгких. Детвора, удирая купаться на Оку, благополучно забыла запереть попугая в его клетке. Бабушка, вернувшись с рынка и таща сумку с помидорами, радостно распахнула настежь окно в зале мол, пусть свежий воздух зайдёт, а с ним и коммунальные платежи, чего стесняться. В результате, когда вечером вдруг хватились нашего Фимы шикарнейшего амазона, всем стало ясно: птица сбылась на просторы необъятные, и где теперь искать хоть на Луну выходи, спрашивай.
Три дня и три ночи бросили мы хозяйство, распрощались с планами на вареники и перерыли весь дачный посёлок под Москвой искали беглеца так, что даже местная собака стала поглядывать с уважением. Но тщетно. Никто Фиму не видел. Дети вытирали слёзы, бабушка тяжко вздыхала и причитала: «Ой, горюшко ты моё, ой-ой-ой». А мы с мужем устраивали педагогические разборки то детей журили, то друг друга.
Хотя нашу собственную собаку, эрдельтерьера по имени Мотя, тоже особо не получалось спустить на кого-то Мотя скорбел не меньше нас. Всё пребывал в глубокой тоске, подавал признаки жизни исключительно при звонке в дверь: мгновенно мчался с лаем, но потом замирал и, потеряв нюх на веселье, уныло плёлся обратно на свой половик. Последние четыре года гостей в нашем доме встречал хор в унисон с Фимой гремел и Мотя, а иногда казалось, что попугай способен чесать лаем даже лучше собаки.
Собачий лай, кстати, был первым делом Фимы на поприще подражания. Ещё зелёным и на вид, и на душе, Фима терроризировал кошку Муську: подкрадывался, падла, к ней прямо к уху и выдавал кличку такую, что Мотя, обиженный, тут же мчался разбираться в результате вся наша квартира на ВДНХ превращалась в филиал цирка на Цветном.
Муська терпела попугая, хотя, если честно, всем видом показывала терпеть не может. А Мотя птицу обожала: таскала её по комнате на загривке и норовила забрать в свою лежанку конечно, не бесплатно, лекции слушала как родная. Фима ведь мог полчаса голосом бабушки твердить:
Кто кашу доедать будет?!
Потом выдерживал театральную паузу, щёлкал клювом и наставительно завершал:
У нас свиней нет!
На такие речи Мотя реагировал как дети на бабушкины: то есть никак, делала вид, что всё это воздух. Иногда, когда ему всё же удавалось вывести собаку, Мотя просто скидывал нахала языком и возвращался в раздумья.
В общем, исчезновение любимого балабола стало трагедией для всех, кроме циничной Муськи. Недели через две, когда мы уже начали привыкать к мысли, что Фиму, как пенсию, теперь только вспоминать, по посёлку поползли слухи: то ли среди грачей в садах, то ли среди ворон вдруг затесалась наглая зелёная птица с красным лицом. Причём наглец не просто каркал, а ещё и лаял и, страшно сказать, отборным русским матерком бубнил иногда так, как только у нашего председателя СНТ бывало. Последний факт, честно говоря, чуть не погасил в нас последнюю искорку веры ибо воспитывали мы детей, конечно, строго, но по бранным словам давали только пассивное знакомство. Впрочем, подумав, решили: на свободе и Муська блох насобирала, а Фима лексику.
Удача улыбнулась нам на десятый день. Я, только присев прополоть морковку, вдруг слышу:
Ну чё?
На вишне, окружённый чёрными подружками-воронами, сидел наш зелёный отпрыск.
Фимушка, иди сюда, золотой мой, мама тебе семечек даст, пожалеет, всех на уши поставит
Фима задумчиво склонил голову.
Фимушка, ну вернись домой! И папа, и Варя с Тимошкой, и Мотя все тоскуют по тебе!
Вытянула руку, тянусь к нему, почти достала, но вдруг
Ну, дети коммуналки! голосом председателя дачного кооператива ехидно бросил Фима и со своей бандой улетел из двора.
Так и летал наш Фима, свободный как российский рубль в девяностых, до самых холодов. Появлялся иногда, поглядывал на нас, но домой возвращаться не желал. Все попытки уговорить его напрасны; философски каркал и убегал по своим делам.
Поздней осенью его всё чаще видели одного: нахохлившийся, грустный, сидел на заборе или верхушке яблони, но руки даваться не его метод. Тут мы решили пустить в ход «тяжёлую артиллерию» Мотю. Что она ему наговорила, неизвестно, но домой ворвался Фима торжественно и гордо, верхом на рыжей собаке, как настоящий гусар.
