Слушай, такое расскажу — закачаешься. Телефон зашёлся в половине седьмого утра, а Света ещё стояла в коридоре, в одной туфле. На экране — «Любава». Она не поднимала трубку, пока не надела вторую, а потом всё-таки ответила, прижав телефон плечом.
— Свет, мне срочно нужно тысяч сорок. Дима едет в языковой лагерь, ещё репетитор по математике, ты же знаешь, какие сейчас цены.
Ни «здравствуй», ни «как ты». Сразу сорок тысяч и Дима.
— Доброе утро, — сказала Света.
— Да какое там доброе. Переведёшь сегодня? А то место в лагере уйдёт.
***
Дима появился у неё зимой, когда ему было два года и три месяца. Любава стояла на пороге с сумкой через плечо и коляской, в которой спал племянник, и говорила быстро, будто боялась, что её перебьют.
— Свет, ну на пару месяцев всего. Мне сейчас никак. Серёжа ушёл, денег нет, работу надо искать, а с ним куда я пойду. Мама сказала, ты свободная, тебе проще.
Свободная. Это слово приклеилось к Свете, как ценник, который не отдерёшь. Тридцать один год, свою однушка в Позняках, бухгалтер в строительной фирме, не замужем, детей нет. Значит, свободная. Значит, проще.
— Люба, у меня работа. Я в шесть ухожу, в восемь возвращаюсь.
— Ну садик же есть! Я буду тебе подкидывать деньги, как только устроюсь. Ну Свет. Ну родная.
Мать позвонила в тот же вечер.
— Ты что, родную сестру с ребёнком выгонишь? У неё муж сбежал, она сама не своя. А ты одна как перст, тебе несложно. Бог не дал своих — хоть племяннику помоги.
Бог не дал. Это тоже прозвучало. Между прочим, как о погоде.
Света взяла Диму на пару месяцев.
Пара месяцев растянулась так, что Света сбилась со счёта. Сначала Любава «искала работу». Потом нашла, но «не срослось с начальником». Потом уехала в Одессу «развеяться, я же чуть не свихнулась». Оттуда прислала фотографии: она на катере, она с каким-то загорелым мужиком, она в ресторане. Денег не прислала.
Дима пошёл в садик возле Светиного дома. Света вставала в пять, чтобы успеть его собрать, отвести и доехать до работы. Болел он часто, как все садиковские, и Света брала за свой счёт или по ночам сидела с отчётами, чтобы днём быть с ним. Купила ему кроватку, потом разложила диван — кроватка стала мала. Ботинки, куртки, шапки — всё покупалось как-то само, без учёта, потому что не ходить же ребёнку в рваном.
Любава появлялась раз в два-три месяца. Привозила игрушку, тискала Диму, плакала: «Как же я по тебе соскучилась, солнышко» — а через два часа уезжала: у неё «дела», «встреча», «новый человек, ты не представляешь какой».
— Ты бы хоть на памперсы оставила, — сказала как-то Света.
— Свет, у меня сейчас совсем плохо. Вот устроюсь — всё верну, копейка в копейку.
Дима называл Свету «мама Света». Сам, никто не учил. Она сначала поправляла: «Я тётя», но он не понимал, и она перестала.
Он засыпал у неё на плече, когда она читала ему про крокодила Гену. К четырём годам знал все буквы — Света выкладывала их магнитными буквами на холодильнике. Он плакал, когда она уходила на работу, и встречал у двери, когда возвращалась.
Пять лет.
Забрала его Любава летом, перед школой.
Приехала уже другая — раздобревшая, в хорошем пальто, с новым мужем Костей, который ждал в машине.
— Всё, Свет, я готова. Костя зарабатывает, квартира есть, я Диму в нормальную школу определю, у нас рядом гимназия. Спасибо тебе, конечно, ты меня очень выручила.
— Люба, ему семь лет. Он тут всю жизнь прожил.
— Ну он же мой сын. Что ты как неродная? Ребёнок к матери должен.
Дима не хотел уезжать. Вцепился в Светину кофту, ревел так, что соседи выглядывали. Любава раздражённо отдирала его пальцы.
— Дим, хватит позориться. Поедем к маме, у мамы знаешь как хорошо, у тебя будет своя комната.
Света сидела на полу в прихожей, пока они спускались. Слышала, как Дима плачет на лестнице. Потом хлопнула подъездная дверь — и стало тихо.
Она собрала его магнитики в обувную коробку. Убрала на верхнюю полку шкафа.
Три года Любава почти не звонила. На Новый год — дежурное «с праздником», на Светин день рождения — то вспомнит, то нет. Диму не привозила: «Неудобно, через весь Киев тащиться, он же занят, у него секции».
Света ездила сама. Возила подарки, по выходным гуляла с ним в парке у их дома, если Любава разрешала. Дима подрос, на улице уже стеснялся обниматься, но в парке, когда никто не видел, всё равно брал её за руку.
А потом и эти встречи сошли на нет. То Любава «уехала с Костей на дачу», то «Дима у репетитора», то просто не брала трубку.
И вот — половина седьмого утра. Сорок тысяч гривен.
— Люба, подожди. Какие сорок тысяч?
— Я же говорю: лагерь, репетитор, ещё форму ему надо, он весь вырос. У меня сейчас туго, Костя перестраивает бизнес, всё в обороте. А ты же его любишь. Ты его вырастила. Тебе несложно.
Вот это «ты его вырастила» Света услышала впервые за три года. Раньше было — «он мой сын», «ребёнок к матери». А как деньги понадобились, сразу — «вырастила».
— А Костя? Ты же говорила, он зарабатывает.
— Я объясняю: у него всё в бизнесе. И вообще, при чём тут Костя? Это не его ребёнок. Серёжин. Точнее, мой.
— А Серёжа? Это его сын. Пусть платит алименты.
В трубке тяжело выдохнули, с надрывом.
— Свет, ты издеваешься? Я Серёжу сто лет не видела, где я его буду искать? Я тебя по-человечески прошу, сестра родная. У тебя зарплата, карьера, ты живёшь одна, тратишь на себя. А я мать, у меня ребёнок.
— У тебя ребёнок уже десять лет. Дима не вчера родился.
— Ну и что? Дети постоянно требуют денег! Ты не знаешь, потому что у тебя своих нет!
Вот оно. Света даже не удивилась. Знала, что прозвучит, ждала — и всё равно как кипятком ошпарило.
— Своих нет, — повторила Света. — Поэтому я пять лет растила твоего.
— Опять ты за старое! Сто лет прошло! Заладила: растила, растила. Я тебя что, заставляла? Ты сама взяла!
В то утро Света опоздала на работу. Сидела в прихожей на табуретке, в туфлях, в пальто, и считала.
Раньше она никогда не считала. Не хотела. А тут взяла листок с рецептом от участкового, перевернула и стала писать на обороте.
Садик: платила сама, никаких льгот, чужой ребёнок без документов на неё. Раз. Одежда, обувь — каждый сезон. Два. Игрушки, книжки, развивашки. Лекарства: в шесть лет у Димы было воспаление лёгких, она брала отпуск за свой счёт. Зубы: возила к платному, потому что в районную очередь на месяц. Кроватка, диван, постельное, детская посуда.
Получалось, за пять лет она вытащила из своего кармана столько, что можно было год не работать.
А Любава не дала ни копейки. Ни разу. Ни на памперсы, ни на куртку, ни на лекарства.
И теперь просила сорок тысяч. Сегодня. Чтобы место в лагере не ушло.
Света сложила листок вчетверо и убрала в сумку.
Вечером Любава перезвонила. Уже спокойнее, заходила издалека.
— Свет, ты подумала? Я не настаиваю на сорока. Хоть тридцать. Хоть двадцать пять — на лагерь.
— Я не дам, Люба.
— В смысле не дашь?
— В прямом. Ни сорок, ни двадцать пять не дам. Ты его мать. Ты забрала его, когда стало удобно — теперь сама и содержи.
— Света! — голос сорвался. — Как у тебя язык поворачивается! Это же Дима! Ты его на руках носила!
— Носила. Пять лет. Бесплатно. А ты в это время в Одессе на катере каталась. Я просила тебя оставить хоть на памперсы — помнишь, что ты ответила? «Устроюсь — верну». Где мои деньги, Люба? Ты обещала копейка в копейку.
— Ты… ты мне старое припоминаешь? Мне тогда не до того было! У меня жизнь рушилась!
— А у меня не рушилась? Я вставала в пять утра. По ночам сдавала отчёты, чтобы днём сидеть с ним. Три года замуж не вышла — какому мужику нужна баба с чужим ребёнком, которого даже не усыновишь? Мать жива-здорова и по морям катается.
В трубке заплакали. По-настоящему или нет — Света давно не различала.
— Я думала, ты его любишь, — тонко сказала Любава.
— Люблю. Поэтому и не дам. Деньги уйдут не на лагерь, я твои лагеря знаю. Найди Серёжу, подай на алименты — это законно и правильно. Или Костю попроси, раз замужем. Но я не банкомат, который включается, когда у тебя «всё в обороте».
Через день позвонила мать. Света знала, что позвонит.
— Света, что я слышу? Ты сестре отказала?
— Здравствуй, мам.
— Не «здравствуй», а отвечай! Любава в слезах, у неё ребёнок без лагеря остаётся, а ты, родная тётка, копейки пожалела! Как не стыдно!
— Мам. Я пять лет растила Диму. Где была Любава?
— Ну была у неё трудная полоса! Чего ты как прокурор, всё считаешь? Родная кровь, а ты как чужая.
— Родная кровь. А когда мне уже поздно было рожать, и я сидела с чужим, по сути, ребёнком вместо своей жизни — это была какая кровь?
Мать на секунду запнулась.
— Ты сама согласилась, никто не неволил.
— Согласилась. Потому что ты сказала: «Бог своих не дал, помоги хоть племяннику». Помнишь? Помоги. Я помогла. Пять лет. А теперь Любава требует ещё — и я опять плохая.
— Она не требует, а просит!
— Она требует, мам. Со словами «ты должна» и «у тебя своих нет». Это не просьба.
— Я тебе так скажу, Света, — мать понизила голос, и Света поняла: сейчас будет приговор. — Не дашь денег — можешь на праздники не приезжать. Раз ты семье чужая.
— Хорошо, — ответила Света. — Не приеду.
Она первая положила трубку. Раньше всегда ждала, пока мать договорит.
Через неделю Любава ударила последним козырем. Прислала длинное сообщение — на полэкрана.
Суть была простая: «Раз ты такая, я всем расскажу, что родная тётя отказалась помочь ребёнку. Бросила его, выкинула из жизни, когда стал не нужен. Посмотрим, как на тебя люди посмотрят».
Света прочитала это у плиты. Перечитала дважды. Потом медленно набрала ответ, подбирая каждое слово.
«Расскажи. А я покажу чеки. У меня сохранились: за садик, за врачей, за всё. За пять лет. И расскажу, как ты не могла на памперсы оставить, пока в Одессе каталась. И как забрала Диму, когда удобно стало, а потом три года ко мне не подпускала. Посмотрим, Люба, кого люди осудят».
Всех чеков у неё, конечно, не было. Кое-что осталось: справки из платной клиники, договор с садиком. Но Любава этого не знала. И Любава замолчала.
Навсегда.
Прошла весна, началось лето. На день рождения матери, когда ей стукнуло шестьдесят пять, Свету не позвали. Она узнала случайно: двоюродная сестра выложила фото застолья. Все были там: и Любава, и Дима в новой рубашке, и мать во главе стола. Без Светы.
Света разглядывала Диму на снимке. Вытянулся, стал нескладным, как все подростки, но глаза те же — она бы узнала из тысячи. Те самые, что смотрели на неё снизу вверх, когда она читала про крокодила Гену.
В июне, поздно вечером, с незнакомого номера пришёл звонок.
— Мама Света? — голос ломался, прыгал с низкого на высокий. — Это я, Дима. Я с телефона друга. Мама не разрешает тебе звонить, говорит, ты нас бросила.
Света опустилась на табуретку.
— Димочка. Я тебя не бросала. Слышишь? Никогда.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Я помню, как ты буквы на холодильник вешала. Я всё помню. Просто мама говорит другое.
Они поговорили минут десять. Про школу, про роботов, про то, что он теперь паяет какие-то схемы. Света слушала и боялась дышать, чтобы не спугнуть. В конце он сказал:
— Я тебе ещё позвоню. Только маме не говори, ладно? А то она телефон отберёт.
— Не скажу, — пообещала Света. — Звони, солнышко. Когда захочешь.
Короткие гудки.
Он позвонил ещё дважды. Потом перестал — то ли у друга телефон кончился, то ли Любава пронюхала. Света не знала. Номер больше не отвечал.
Она достала с верхней полки обувную коробку. Открыла. Магнитики: синяя «А», красная «Б», жёлтая «В». Все буквы, по которым он учился читать, лёжа у неё на плече.
Света разложила их на холодильнике. Одну за другой, как тогда: «Д», «И», «М», «А». Постояла, посмотрела. Потом вытащила телефон, нашла последний номер, с которого звонил Дима, и сохранила. Назвала контакт «Дима». И положила телефон на стол экраном вверх, чтобы видеть, если он загорится.
