— Я больше не могу жить с пенсионеркой.
Он произнёс эти слова, глядя не на меня, а в тарелку с котлетами. Я только что поставила ему вторую порцию — ведь он каждый субботний вечер съедал ровно две котлеты тридцать два года подряд.
— Виктор, о чём ты?
— О нас, Василиса. Точнее, о том, что нас уже нет.
Я села напротив, ладонями вниз на стол, будто бы скрывая свои мысли. Бухгалтер в меня включилась раньше, чем жена. Бухгалтер сразу реагирует на слово «нет».
— Ты уходишь?
— Ухожу. Нашёл другую. Ей двадцать девять, и она, знаешь, не ходит по квартире в халате с распухшими карманами.
Мой халат действительно был старым, синим, с пуговицами на груди, купил я ещё тогда, когда дочка пошла в школу. Виктор раньше называл его «мой диванный», смеясь. Сейчас смех перестал.
— Как её зовут?
— Кристина.
Я кивнула, будто бы это что‑то объяснило.
Котлеты остывали на столе. Я думала о том, как три часа их формировала: фарш сама крутила, хлеб замачивала в молоке, как учила мама. Три часа моей субботы. А сейчас он встанет и уйдёт к Кристине, которая, вероятно, уже ест суши.
— Когда?
— Что когда?
— Когда уходишь?
— Сегодня. Сумку уже собрал.
Внутри что‑то щёлкнуло, словно выключатель. Он собрал чемодан, пока я стояла на кухне, варила борщ на неделю вперёд, как дурой.
— Ну иди, — сказала я.
Он лишь приподнял брови.
— И всё? Ни слова?
— Что ты хочешь услышать, Виктор? Что я тридцать два года стирала твои рубашки зря? Я это и без тебя знаю.
Он поднялся, прошёл в коридор, возился с замком чемодана — тем самым, на котором мы ездили в Одессу в две тысячи восьмом, когда получили премию на квартиру. Я тогда вложила туда мамино наследство: два миллиона семьсот тысяч гривен. Помню каждую цифру, ведь я бухгалтер.
Квартиру зарегистрировали на него. «Так проще, Василисенька, потом переоформим». Переоформили не успели.
Я сидела, глядя на его две котлеты, потом взяла большой чёрный мешок для мусора — на сто двадцать литров, который я обычно покупаю в «АТБ», и пошла в спальню.
— Что ты делаешь? — спросил он, увидев меня с мешком.
— Помогаю собрать вещи. Тебе одного чемодана не хватит.
Я быстро укладывала в мешок рубашки, тренировочные штанишки, в которых он по воскресеньям лежал на диване, тапочки, зубную щётку, бритву, зарядное от телефона. Всё в мешок, спокойно, как на инвентаризации.
— Василиса, ты с ума сошла.
— Нет, Виктор. Я, наоборот, в ум вошла. Первый раз за тридцать два года.
Он схватил меня за руку, посмотрел на короткие пальцы с желтоватыми ногтями и отпустил.
— Я потом за остальным приеду.
— Приезжай. Только позвони заранее, чтобы я дверь открыла.
Через четыре дня он приехал, но не один.
Я открыла дверь и увидела её — Кристину. Она стояла на площадке в белом пальто не по сезону, с сумкой на тонкой цепочке, и смотрела на меня, как на старую мебель, которую нужно вывести.
— Здравствуйте, — сказала она вежливо, слегка прищурив глаза.
— Здравствуйте.
Виктор протиснулся в прихожую, будто всё ещё хозяин.
— Василиса, быстро. Я за зимними вещами и документами.
— Какими документами?
— Мои же — паспорт, техпаспорт машины, СНИЛС и бумаги на квартиру.
Я остановилась в дверях кухни.
— На квартиру?
— Да. Квартира же на меня.
Кристина улыбнулась краешком губы. Я её потом часто вспоминала.
— Виктор, — произнесла я медленно, — ты сейчас серьёзно пришёл забирать документы на квартиру, в которую я вложила мамино наследство?
— Василиса, какое наследство? Это было сто лет назад.
— Восемнадцать, — поправила я. — Не сто, а восемнадцать лет назад. Два миллиона семьсот тысяч гривен в две тысячи восьмом, если интересно, стоили тогда двухкомнатную в нашем районе полностью. Ты тогда смеялся, что я «копеечку к копеечке».
— Молодой человек, — вмешалась Кристина, — нам вообще-то некогда.
Эти слова «молодой человек» меня сбили. Ему пятьдесят шесть, живот над ремнём, лицо красное, мешки под глазами — какой же он «молодой». Но для неё он был «молодым», потому что платил, и платил моими же деньгами: три года он не переводил мне половину зарплаты, а тратил её на «бензин и обеды».
Я почувствовала удар в виски, словно кто‑то щёлкнул пальцами внутри черепа.
— Виктор, выйди, пожалуйста, и забери свою девушку. Документы получишь через суд.
— Ты чего?!
— Через суд, Витя. Всё через суд: рубашки, носки, половину квартиры, которая якобы тебе принадлежит. По списку, с печатью и подписью.
Кристина хмыкнула:
— Вы серьёзно думаете что‑то отсудить? Квартира оформлена на него.
— Девушка, — обернулась я к ней, и в голосе прозвучала твёрдость, — идите в коридор. Я с мужем разговариваю. Формально он пока ещё мой.
Виктор потянул её за рукав, она вышла в лестничную клетку, он остался.
— Василиса, не делай глупостей. Мы можем решить всё нормально.
— Можем, но нормально — это не «отдай квартиру и паспорт». Нормально — это «подсчитаем, кто сколько вложил, и разделим». Считаем?
Он молчал.
— Не хочешь считать, — сказала я, — тогда я посчитаю сама. В этом я хороша.
Я закрыла за ним дверь, провернула замок два оборота и прислонилась спиной.
В квартире было тихо, лишь холодильник гудел, а из кухни доносился аромат борща, который я не доела с субботы.
Я сползла по двери на пол и сидела минут пять, не плача, а подсчитывая в уме: два миллиона семьсот, плюс ремонт в две тысячи двенадцатом — ещё четыреста, плюс кухня в пятнадцатом — двести десять, плюс балкон в девятнадцатом… Бухгалтер в меня включилась, жена молчала.
Потом позвонила «слесарь», поменял замок за 830 гривен, записала в тетрадку расходов — привычка.
Вечером позвонила дочь.
— Мам, папа говорит, ты его не пускаешь.
— Не пускаю.
— Мам, как же так, он же…
— Алёна, у меня к тебе просьба. Не лезь в наши дела, пожалуйста. Я сама разберусь.
Она замолчала, потом ответила:
— Хорошо, мам.
Это «хорошо» согрело меня на неделе.
Через две недели пришла повестка: иск о разделе совместно нажитого имущества. Виктор требовал половину квартиры, половину дачи (которой у нас, кстати, не было) и «компенсацию морального вреда» за смену замков.
Я прочитала и, честное слово, рассмеялась. Первый раз за месяц.
Я обратилась к юристу — Ирина Сергеевна, сорокалетняя женщина в сером пиджаке. Выложила перед ней папку, которую собирала восемнадцать лет: свидетельство о праве на наследство, выписка из банка о поступлении двух миллионов семьсот тысяч гривен, договор купли‑продажи квартиры, чеки на ремонт, платёжки за коммунальные услуги — я оплачивала их последние шесть лет со своей зарплаты в двадцать одну тысячу гривен, пока он «инвестировал в отношения».
Ирина Сергеевна листала, потом посмотрела на меня:
— Василиса Павловна, почему вы всё это хранили?
— Я бухгалтер, — ответила я. — Я всё храню.
Она улыбнулась, будто впервые увидела человека, пришедшего с документами, а не пустыми руками.
— У вас сильная позиция. Я думаю, мы вернём вам не половину, а полностью.
Я кивнула и добавила:
— Ирина Сергеевна, я являюсь поручителем по автокредиту на «Тойоту», оформленному в две тысячи двадцать втором. Оставшиеся одиннадцать месяцев ещё не выплачены. Можно ли снять поручительство?
— Снять его в одностороннем порядке нельзя, но можно написать в банк о существенном изменении обстоятельств — о разводе. Банк, скорее всего, потребует нового поручителя или досрочного погашения. Если он не найдёт…
— Машину заберут?
— Да.
Я посмотрела в окно: мокрый снег падал на козырёк и сразу таял. Вспомнила Кристину в белом пальто, её «Тойоту», наши поездки в поликлинику и на кладбище.
— Давайте напишем, — сказала я.
Ирина Сергеевна записала.
Вечером я заварила себе чай в маленькой кружке с незабудками — той, что он всегда презирал, — и выпила у окна.
Квартира была тихой. Мой халат висел на крючке, никому больше не называли его «диванным».
Я подумала: быть одной — не страшно. Страшно было тридцать два года готовить две котлеты и получать лишь одну котлету внимания.
Звонок в телефон. Неизвестный номер.
— Ты что натворила, старая?! — крикнула в трубку Кристина.
Я отодвинула телефон, аккуратно, как бухгалтер откладывает ошибочный отчёт.
— Девушка, у меня к вам просьба, — сказала я спокойно. — Звоните только через адвоката. Ирина Сергеевна, номер могу продиктовать.
Положила трубку.
Суд был в феврале. Виктор пришёл в единственном тёмно‑синем костюме, том, что был на свадьбе у Алёны четыре года назад, но теперь он стал тесен. Кристина не появилась — в тот день они уже ссорились.
Я пришла в обычной юбке и белой рубашке, без халата. Виктор посмотрел на меня и растерялся: ожидал увидеть «пенсионерку», а перед ним стояла женщина, тридцать два года вела чужие книги, а теперь вела свою.
Ирина Сергеевна вела дело минут двадцать, последовательно представила документы: свидетельство, выписку, чеки — трёхсот восемнадцать листов, платёжки. Виктор то краснел, то бледнел, пытался достать валидол из кармана, но я всегда его туда клала.
Судья дослушала и спросила ответчика:
— Есть ли у вас возражения?
— Это совместно нажитое…
— На какие средства приобреталась квартира?
— На общие.
— В материалах указано: два миллиона семьсот тысяч гривен поступили на счёт истицы в две тысячи седьмом году. Квартира куплена в две тысячи восьмом за ту же сумму. Ваши доказательства участия?
— Нет доказательств?
Суд принял решение в нашу пользу. Квартира полностью стала моей, плюс компенсация за ремонт — шестьсот тысяч гривен, которые он должен был выплатить в течение полугода.
Виктор вышел первым, я задержалась, подписывая бумаги. В коридоре он стоял у окна, плечи опущены, костюм висел как мешок.
— Василиса, — сказал он, не оборачиваясь. — Как нельзя так.
— Как?
— Всё до копейки. Я же тебе не чужой. Мы же дочь вместе.
Я подошла ближе, стоя рядом, и произнесла:
— Виктор, я была твоей не пенсионеркой тридцать два года, а стала чужой за одну субботу. Ты говорил, что не можешь жить с пенсионеркой. Я не пенсионерка, мне пятьдесят четыре, до пенсии ещё шесть лет. Но за эти слова я тебе ни гривны не прощу. И кредит по «Тойоте» тоже.
— Какой кредит?
— По «Тойоте». Я в банк написала о разводе, поручительство сняла. Скоро тебе позвонят: потребуют досрочного погашения или нового поручителя. Кристина, как ты думаешь, согласится?
Он развернулся, лицо стало белым.
— Ты… ты специально?
— Специально, Виктор. Очень специально.
Я прошла к лифту. ВторСела в лифт, закрыла двери и, улыбнувшись себе в зеркало, поняла, что свобода — это не отсутствие обязательств, а умение ценить каждый свой собственный шаг.
