Не смей петь.
Ты улыбаешься неправильно.
Анастасия не сразу поняла, что это обращено к ней. Она смотрела на свои ладони, стиснутые на коленях поверх темно-синего платья, выбранного не по её вкусу: слишком тугое на плечах, слишком сверкающее, слишком чужое.
Анастасия. Я сказал: ты улыбаешься слишком натянуто. Люди замечают.
Егор говорил тихо, не поворачиваясь к ней. Он наблюдал за залом: туда уже входили гости юбилея его предприятия. Двадцать лет компании. Важный вечер. Её роль там была прописана заранее, как пункт в договоре: сидеть рядом, выглядеть достойно, не говорить лишнего, не пить больше бокала, не заговаривать с партнёрами без его разрешения.
Прости, тихо сказала она.
Не проси прощения, измени.
Ресторан был из тех, где деньги ощущаются физически: не бросаются в глаза присутствуют в тяжёлом весе скатертей, в приглушённом свете хрустальных люстр, в движениях официантов, скользящих бесшумно. Анастасия бывала здесь не раз, и чувство было одно и то же она чужая. Не жена успешного москвича, а женщина со своей историей, памятью, с тем, что внутри ещё живо.
Ей был пятьдесят первый год. Двадцать шесть лет она прожила рядом с Егором Полтавцевым. Познакомились в Харькове, когда она заканчивала консерваторию. Яркая, с сильным голосом, страстно любящая Рахманинова и Чайковского. Он был тогда начинающим бизнесменом уверенный, горячий, убеждённый, что все можно купить и даже изменить под себя. Сначала он смотрел на неё так, будто в ней весь его мир. Потом оказалось, что мир он желал переделать.
Егор, можно я пойду к Олесе? Она там за столиком одна.
Олеся подождёт. Тебе нечего делать у Корниенко.
Но мы с ней дружим двадцать лет.
Анастасия! раздражённо, но устало, голос человека, для кого объяснять всё по сто раз привычка. Это особый вечер. Просто сиди и улыбайся.
Она выдавила улыбку по инструкции.
В зале уже густо народно: партнёры, чиновники, супруги все в сияющих нарядах, все говорят о делах, как полагается здесь. Анастасия слушала отрывки фраз и не могла вспомнить, когда ей довелось говорить о чём-то, что действительно любо: о музыке, о том, как устроена фуга, о том, почему Второй концерт Рахманинова разносит её душу на части, даже если она слышит его по радио.
Впрочем, радио дома почти не звучало. Егор классику не выносил: «Нервы мне портит!»
За соседним столом женщина в алом платье хрипло смеялась над чьей-то шуткой смех живой, не показывается, а случается. Анастасия поймала себя завидует не потому, что она моложе или красивей, или платье у неё дороже, а потому, что та смеётся, будто имеет право. Никого не спрашивая.
Ужин шёл своим чередом. Тосты, хлопки, речи о двадцати годах успеха и великом будущем. Егор сказал свою речь коротко, точно, как всегда. Он умел держать зал, его слушали. Анастасия аплодировала вместе со всеми. Думала, что когда-то тоже умела держать публику. Стоять, и люди забывали дышать.
Последний раз она пела в Харьковской консерватории, двадцать два года назад, Егор забрал её прямо с вечера. Ему позвонили по делу.
Конферансье объявил конкурс: вставай, кто хочет читай стихи, пой, шути. Егор скривился:
Фигня какая…
Анастасия не ответила. Она смотрела в угол зала: сценка, микрофон, пианист молодой, с длинными пальцами, он уже играл весь вечер тихие штуки. Она заметила, как он покачивает головой в такт музыке даже сдержанно.
Прошли двое: анекдот, губная гармошка. Публика хлопала лениво. Потом заминка. Конферансье снова приглашает желающих.
Внутри Анастасии что-то сдвинулось. Тихо, как если бы давно закрытая дверь приоткрылась. Она положила салфетку, встала.
Ты куда? спросил Егор.
В туалет.
Но направилась к сцене.
Она подошла к конферансье, что-то ему тихо сказала, он удивился, потом согласился. Далее к пианисту, и, перекинувшись несколькими фразами, получила его одобрительное кивок.
Когда объявили её имя, Егор будто сразу не понял. Потом осознал. Анастасия почувствовала его взгляд боковым зрением, когда шла к сцене. Она старалась не смотреть в его сторону. Она думала о микрофоне.
Три ступени вверх. Она сделала шаги, остановилась, вгляделась в зал дорогие костюмы, ожерелья, усталые глаза. Кто-то просто ждал, кто-то от скуки.
Она кивнула пианисту.
Он взял аккорды. Зал немного затих: было не застольное, а классика. Это был Рахманинов тот самый вокализ. Без слов. Только голос и музыка.
Она запела. И в первые секунды не поверила себе голос не умер, не иссяк. Он стал другим, взрослым. Но жил.
На третьей фразе восторженная тишина: люди перестали говорить, бокалы замерли, лица повернулись к сцене. Анастасия не думала об этом. Она думала, как провести дыхание, не сорвать ноту, не думать о Егоре.
Сейчас было только это.
Когда смолк её голос, наступила тишина несколько долгих секунд, а затем зал потёк в аплодисментах. Встали не все, но встали. Женщина в алом платье громко закричала: «Браво!» Пианист смотрел с улыбкой, как будто лицезрел нечто редкое.
Спускаясь со сцены, она чувствовала в ногах ватную слабость, но сердце билось сильно и ровно. Она шла к своему столу. Уже видела лицо Егора.
Егор не аплодировал.
Садись, тихо, холодно.
Она села.
Ты понимаешь, что только что сделала?
Спела.
Не притворяйся дурой, губы у него дрогнули. Ты выставила себя посмешищем на моём вечере, без разрешения. Ты понимаешь, что подумали люди?
Что подумали?
Что моя жена скучает по вниманию. Что ей мало. Он взял бокал, медленно поставил обратно. Через десять минут едем домой.
Егор, ещё не…
Через десять минут, Анастасия.
К ней подошли трое. Женщина в алом платье, Тамара, пожала руку: «Вы поражаете, откуда вы?» Пожилой профессор с бородкой остановился: «Гениально. Кто ваш педагог?» Олеся Корниенко бросилась, обняла Анастасию и пахла духами вперемешку с ванилью. Анастасия едва сдержала слёзы.
Где же ты была всё это время? Боже, ты же пела… начала Олеся.
Анастасия, хватит, сказал Егор, появившись рядом. Взял её под руку не больно вроде, но пальцы сжали, сквозь платье пронизало болью. Извините, у неё болит голова, нам нужно уйти.
В машине он молчал всю дорогу. Для Анастасии это молчание хуже любых слов. Она глядела в окна на огни ночного Киева, на витрины, думала о странном внутреннем спокойствии не радость, не страх, что-то иное. Как будто вспомнила своё имя.
Дома Егор снял пиджак, повесил и повернулся к ней.
Вот так, сказал он. Тебе скучно. Я понимаю. Ты должна понимать: есть рамки. Сегодня ты поставила меня в тяжёлое положение.
Я пела. Люди аплодировали.
На корпоративе сделала из себя артистку. Ты понимаешь разницу?
Нет, и удивилась, почему голос равнодушен. Объясни.
Он смотрел несколько секунд.
У тебя есть дом, комфорт, статус. Тебе чего не хватает? И честно я не буду разбираться дальше.
Я скажу. Мне не хватает меня самой.
Что это значит?
Сам знаешь.
Она ушла в спальню, закрыла дверь, даже не раздеваясь, легла, угляделась в потолок ровный, белый, как их вылизанная снаружи жизнь. Слышно было, как он ходит за стеной, хлопает дверцами. Потом стихают шаги.
Она не спала. Вспоминала: пятнадцать лет назад, по просьбе Егора, оставила музыкальную школу, где преподавала вокал. Он уверял работе не место, деньги копеечные, жене бизнесмена это не нужно. Анастасия уступила. Думала, что займётся чем-то иным, найдёт себя в новом. Не получилось: каждый раз, когда пыталась, он находил причину, по которой её начинание было неуместно.
Бил ли он её? Нет. Кричал? Нет. Просто очень спокойно объяснял, что правильно. За двадцать шесть лет она приучилась к его логике перестала слышать собственный голос. Даже мысленно.
До вчерашнего дня.
Утром, пока он был в душе, она достала старую сумку с антресолей. Положила паспорт, диплом, который отыскала в дальнем ящике, несколько фото, телефон. Чуть наличных она откладывала их мелочью почти три года «на всякий случай». Не зная, какой он будет. Теперь знала.
Оделась просто: джинсы, свитер, куртка. Когда Егор вышел из ванной, она уже стояла у двери.
Куда ты?
Ухожу.
Пауза.
Глупости не говори.
Я не шучу. Ухожу.
Анастасия, ты на эмоциях… Ляг, отдохни, вечером поговорим нормально.
Мы уже всё обсудили, не моргнув глазом.
У тебя нет денег. Нет работы. Куда ты пойдёшь?
Найду куда.
Анастасия…
Она вышла. Слышала за спиной его голос, но уже не разбирала слов. Долго ехал лифт. В отражении на металлических дверях её помятое лицо. Она едва улыбнулась этому отражению.
Шла пешком. Сухая осень, запах листвы и кофе из киоска рядом. Взяла кофе, села у окна открыла телефон и позвонила единственной, кому могла.
Олеся, мне нужна поддержка.
Господи! Что случилось?
Я ушла от Егора.
Молчание.
Где ты?
Олеся жила на околице Киева, одна, дети разъехались, муж умер. Встретила, ничего не спросила, только пустила:
Заходи. Я уже заварила чай.
Они просидели до ночи. Анастасия рассказывала, Олеся слушала, не перебивала. Только подливала чай. Когда всё выслушала, сказала:
Ты ушла это главное. Остальное решаемо.
Егор заблокирует карту. Возможно, уже сделал.
Посмотрим на него, прищурилась Олеся.
Скоро Егор проявился. Телефон Анастасии взорвался: сперва он, потом секретарь, потом мать, уже настроенная его рассказами. Мать плакала, причитала: «Егор говорит, у тебя срыв после корпоратива! Ты ушла из дома в неадеквате, надо вызывать врача…»
Мама, у меня всё в порядке. Я у Олеси.
Он говорит, ты его опозорила…
Мама, я просто спела. Это не болезнь.
В банкомате карта не сработала: счета, действительно, заморожены. Деньги из конверта уходили быстро, Олеся не брала за жильё ни копейки, но долго так быть не могло.
Через три дня Егор прислал её вещи: двое незнакомых вынесли пару пакетов. Летние платья, туфли, диковинки, ничего тёплого, ни одной нужной книги. Это тоже было посланием.
Вскоре, позвонила мать: Егор приезжал, пил чай, говорил, как она всегда была нервной, как всё для неё, она не ценила и «нуждается в лечении». Мать слушала спокойно.
Анастасия, может, ты всё-таки поговоришь? Ну невозможно же так.
Мама, он блокирует мои счета, рассказывает, что я больна понимаешь, к чему это?
Мужчины, доченька… они так переживают.
Анастасия долго молчала, смотрела в окно. Потом достала диплом синий переплёт, золотые буквы. Анастасия Викторовна Полтавцева. Вокальное отделение.
На рассвете она позвонила в свою харьковскую консерваторию, спрашивала педагога Василия Семёновича Гончара. Думала, его давно нет. Оказалось, есть: преподаёт до сих пор, под семьдесят. Ей дали телефон.
Василий Семёнович? Это Полтавцева. Помните меня?
Полтавцева? О четвёртом курсе? Долгая пауза. Конечно помню. Куда вы пропали, Настя?
Пропала… Помогите мне, пожалуйста.
Они встретились через два дня в классе Гончар не изменился: седой, худощавый, строгий. Внимательно осмотрел, произнёс:
Постарели.
Вы тоже.
Это нормально, улыбнулся он. Спойте.
Сейчас?..
А зачем тянуть?
Анастасия пела неловко, голос дрожал. Гончар слушал, не перебивал. Когда закончила подумал, выдохнул:
Голос остался. С техникой беда, дыхание никакое. Но есть! Всё остальное дело упорства.
За сколько времени?
Зависит только от вас. Если будете пахать, через пару месяцев что-то проявится. Почему бросили?
Вышла замуж.
А муж запретил?
Не запретил… Согласна, я сама разрешила себе замолчать.
Он хмыкнул:
Значит начнём заново. Не даром я вас ждал.
Они работали ежедневно. Анастасия приходила к девяти утра, уходила к двум. Голос возвращался: то лёгкое чувство, то снова, как будто всё сначала. Василий Семёнович был строг: «У голоса нет возраста дело в технике и воле».
Олеся нашла ей работу кружок вокала при районном ДК. Деньги смешные, но свои. Пожилые женщины приходили за песней для души. Смотреть на них было как выпить лекарство.
Егор не останавливался через общих знакомых доходили слухи: мол, она ушла из-за преподавателя, психика не в порядке, терпел её выходки годами, а теперь вынужден отпустить. Версии менялись, суть одна: она ненормальная, он жертва. Мать звонила, осторожничала.
Ты думаешь о будущем? Квартиру снимать станешь?
Думаю.
Он сказал, что готов всё обсудить…
Я не вернусь, мама. Он заблокировал мои деньги, говорит всем, что я «поехала». Я не договариваюсь, я расстаюсь.
Мать вздыхала. Анастасия не сердилась: время у матери другое. Как злиться за невыученный язык…
Через месяц Гончар сказал: через пару месяцев в нашем городе благотворительный концерт, ищут солистов. Я бы рекомендовал вас.
Анастасия остановилась:
Я не выступала двадцать два года.
Я не глух. Концерт солидный, телетрансляция для всей области.
Подумать нужно…
Долго не думайте.
Через два дня она согласилась. Гончар лишь кивнул, словно иначе быть не могло.
Следующие недели были напряжённые, как во времена студенчества: арии из опер, романсы, финальный снова Рахманинов, вещь трудная, длинная. Анастасия уставала, но усталость была другой живой.
Олеся заботилась, ругалась шутливо за слабый аппетит. Анастасия смеялась: так и надо. За это время они стали ближе, чем за двадцать прошлых лет.
За месяц до концерта появились сложности: администратор позвонил, мол, возникают вопросы по участию…
Вам звонил Егор? спросила Анастасия.
Не могу комментировать, пауза.
Она рассказала Гончару.
Приходите, поговорю с организаторами. Он разобрался.
Но история не закончилась. За неделю до концерта Олеся встревоженно позвонила:
Двоё приходили, спрашивали, живёшь ли ты тут, от Егора.
Что ответила?
Не знала никакой Анастасии. Но они ходят по двору. Будь осторожна.
Холод скрутил желудок. Поняла: Егор не отпустит. Не человек владелец. Для него это не предательство, а нарушение порядка вещей.
Анастасия рассказала Гончару, тот снял очки:
И на концерте попытается выкинуть номер.
Вероятно.
Боишься?
Больше нет. Устала.
Ладно. На концерте будет Виктор Макаренко известный продюсер. Его люди были на том вечере в ресторане, он хочет вас услышать. Спойте хорошо, Полтавцева.
В день концерта пасмурно. Анастасия приехала заранее, вышла на сцену, ощутила пустоту зала на семьсот мест. Любила эту тишину когда всё только начинается.
За час до выхода администратор вполголоса:
За дверью двое. Ссылаются на вашего мужа, у них бумага требуется госпитализация.
Анастасия молчала.
Пусть слушают, сказала спокойно. Никто меня не остановит.
Я позову Гончара.
Он уладил и этот момент. Позже, в фойе мелькнул высокий человек в кашемировом пальто, говоривший о чём-то с Гончаром. Наверно, Макаренко.
Анастасия выходила на сцену третьей. Платье скромное, чёрное, сама выбрала. В зале, хоть камеры, хоть публика она думала не о них.
Первое произведение получилось легко, второе требовало напряжения, но голос выдержал. К третьему она не ощущала ни камер, ни людей, ни проблем за дверью только музыка, только место, где она правильная и своя.
Когда зазвучал Рахманинов в зале наступила та редкая тишина, когда все слушают, как дышишь. Анастасия пела и вдруг поняла: вот оно, её небо. Оно не исчезло.
Вдруг, боковым зрением в проходе идёт Егор: быстро, злой, красный, машет рукой охране, за ним помощник.
Но она довела вокализ до конца, не уронив ни одной фразы.
Зал встал аплодировать стоя.
Егор остановился на середине прохода, к нему подошёл Макаренко, вел себя очень спокойно, почти официально. Анастасия видела, как выражение Егора менялось, лицо будто рухнуло. Без лишних эмоций он развернулся и ушёл.
В гримёрке её нашёл Макаренко.
Я вас искал. Теперь услышал. Давайте обсудим контракт. Гастроли сначала здесь, потом Европа. Никто вам больше мешать не будет. Обещаю.
Гончар стоял в стороне. Когда Анастасия встретилась с ним взглядом, он кивнул один раз. Сказано было всё.
С матерью они поговорили уже спокойно, когда спустя несколько дней она приехала в Киев. Они тихо пили чай, мать долго молчала.
Я видела тебя на концерте по телевизору.
Видела?
Олеся позвонила, сказала включить. Я увидела тебя и… Не знала, что ты так поёшь. Раньше, в консерватории, я волновалась, а тут просто слушала…
Мать долго держала салфетку.
Прости меня, Настя.
За что?
За то, что всегда верила ему больше, чем тебе. Он говорил, а ты молчала. Я думала, раз молчишь, значит, тебе хорошо. Не понимала…
Анастасия взяла её за руку.
Всё правильно, мама. Просто не сразу. Это нормально.
Мать заплакала, спокойно, без рыданий. Анастасия сидела рядом и думала прощение не значит забыть, а значит не нести ненужного.
Прошёл год.
Анастасия стояла за кулисами львовской филармонии, слушала, как садятся зрители. Всё знакомо: шелест платья, голоса, редкий кашель. Вечер. Новый город маленькая, но своя съёмная квартира, контракт, чемодан с нотами. Гончар звонит каждую неделю, обсуждают репертуар. Мама прилетает иногда, удивляется, как у неё всё получается.
Про Егора слышит редко: дела его пошли хуже, через полгода женился молодая, спокойная, мало кому знакомая. Анастасия услышала, пожалела её по-человечески, но это уже не её история.
Теперь у неё всё по-другому. Усталости перелёты, ссоры с дирижёрами, сложности языка, одиночество гостиниц. Иное: утро в чужом городке, чашка крепкого кофе, аплодисменты, которые теперь только для неё. Право выбирать платье, закрыть дверь, куда не врывается чужой голос с инструкцией, как правильно жить.
Иногда думала о потерянных годах, не с горечью, по-честному: двадцать шесть лет. Могла бы петь, могла бы… Но глупо думать «могла бы». Всё есть только теперь.
Голос сейчас. Сцена сейчас. Настоящее.
Администратор осторожно выглянул за кулисы:
Анастасия Викторовна, через три минуты.
Уже иду.
Она поправила чёрное платье, сама себе выбрала. Сделала вдох, пару упражнений на дыхание. Закрыла глаза на миг.
Вспомнился Егор, год назад в ресторане как он сказал: «Ты улыбаешься не так». Как ответила молча. Как не слышала себя.
Сейчас она улыбнулась по-настоящему просто потому что захотелось.
И вышла на сцену.
В зале вновь раскинулась тишина.
И она запела.
