Собака приходила к моей двери неделю. А потом я узнала, почему
Ровно в семь утра кто-то забарабанил в дверь с такой настойчивостью, будто грузчик опаздывает на смену.
Я завязала на себе махровый халат, на ходу ловя тапки, и пошла открывать. На коврике сидела собака рыжая, с таким благородным медным цветом шерсти, словно всю жизнь питалась только морковкой из ресторанов Москвы. Мордочка поседела, особенно вокруг носа, глаза внимательные, будто понимает жизнь не хуже, чем ведущий вечерних новостей.
Ты чья будешь? поинтересовалась я по-русски.
Разумеется, ответа ждать было бы глупо. Только хвост сделал «тук-тук» по полу, как барабан на репетиции школьного оркестра. Ни ошейника, ни бирок, совершенно самостоятельная барышня. Сидит, смотрит хоть фото выставляй на паспорт.
Я присела на корточки, протянула руку. Собака осторожно обнюхала, потом лизнула пальцы. Нос мокрый, язык теплый. И на меня снова этот взгляд вроде «ну, чего стоишь, хозяйка?».
Потерялась?
Ответ прост только тяжелое дыхание. Видно, что марафон по дворам устроила.
Ладно, пошла я на кухню: удушливо пахнет вчерашней котлетой. Вот и ладно! Положила котлету в старую миску на ней еще трещина, как на моем терпении, и вернулась.
Собака ела жадно, но с достоинством: не хватала, не рычала элегантно, по-столичному. Доела, облизнула губы, посмотрела, как заведующая складом оценить, будет ли добавка, и ушла. Я слушала, как когти стучат по деревянным ступенькам вниз.
Закрыла дверь. Странная она была, но симпатичная.
Наутро всё повторилось: опять стук.
Открываю снова она. Тот же коврик, тот же взгляд. Рыжая морда умильно смотрит.
Вернулась, значит?
Тук-тук, пророкотал хвост.
Я дала грудку куриную что было после ужина. Всё в той же миске с трещинами. Она поела, помахала хвостом и ушла.
На третий день пришла На четвёртый Я уже специально стала покупать корм в ближайшем «Магните». Продавщица вечно пыталась меня разговорить:
О, собачку завели?
Нет, пожала плечами я. Не моя, заходит иногда.
Выразительный взгляд от продавщицы, мол, «одинокая, психует», но помолчала молодец.
К пятому дню я сама уже ждала стука. Просыпалась в 6:50, ставила чайник, доставала миску. Нет, к этому времени миску я купила так, что любая московская кошка позавидовала бы: керамическая, с рыбками по бортику. Собака ела, а я чаёвничала. Молча: по-соседски.
Она уходила к своим дворовым делам, я на работу.
Живу я три года в этой квартире однушке в кирпичной пятиэтажке в предместьях Петербурга. Крошечная, зато своя. Работаю официанткой в кафе «Снежинка», смены длинные, к вечеру ноги, как после кругосветки. Домой приползаю тишина. Телевизор, ужин, сон. И снова по кругу.
На носу сорок лет. Мужа нет, детей тем более, были кавалеры, но не судьба. Я давно приняла, хотя вечерами, случается, думаю так, наверное, и вся жизнь пройдёт, в тишине.
А тут собачьи визиты. Я вдруг поняла, что жду этого утреннего «тук-тук».
На седьмой день не выдержала.
Собака поела и осталась у порога. Обычно уходила в закат, а тут сидит. Смотрит.
Ты же чья-то. Тебя ищут, а ты меня выбрала, что ли?
Ответа, естественно, не было.
Я села рядом, погладила по голове. Шерсть мягкая, чуть свалявшаяся. На шее след от ошейника.
Хозяйку потеряла, что ли?
Собака ткнулась носом мне в колено тепло и по-родному. И тут меня осенило: она не потерялась дорогу знает, подъезд, этаж как к бабушке на сырники!
Я взяла бумажку, написала:
«Чья собака? Приходит каждое утро, рыжая, лет 7-8. Если ваша позвоните».
Номер телефона добавила. Свернула записку, обмотала скотчем для дождя. Нашла старый ремешок, застегнула на шею.
Ну, отнеси хозяевам, вдруг найдутся.
Собака только взглянула, хвост тук-тук, и побрела вниз.
Весь день хваталась за телефон, будто жду милицию с зарплатой. Тишина.
Вечером ничего. Ни ответа, ни пропущенных звонков.
Может, она и правда ничья? Но как тогда знает каждую ступеньку в этом подъезде, будто тут десять лет хороводы водила?
На следующее утро не собака, а стук в дверь от человека.
Открываю.
На пороге мужчина.
Лет сорок с небольшим, крупный, плечистый, но худой, будто рубашка подарок от младшего брата-спортсмена. В руках красный поводок, узнаю сразу, мелькал на лестнице.
Доброе утро, голос глуховатый, чуть охрипший. Я по поводу вашей записки. Это моя собака.
Поводок потёрт у ручки точно, видела раньше, когда старичок из соседней квартиры гулял с этой собачкой. Тихий, приветливый. Дед Борис Семёнович.
Точнее, мужчина поправился, это была собака моего дяди. Он жил напротив, только недавно…
Знаю кивнула я. Борис Семёнович.
Да, тяжело вздохнул он. Его не стало четыре месяца назад.
Вспомнила: осень, объявление у подъезда «Громов Борис Семёнович, 1953 года рождения» Прошла мимо ну, сосед, здоровались «Доброе утро», и всё. А потом стало тихо.
Я его племянник, Николай. Никого не осталось, кроме меня. Квартира теперь моя и собака.
Кивнул на поводок.
Рыжая.
Так и звали?
Дядя звал так, а по паспорту у неё длинная фамилия. Но для него всегда была просто Рыжей.
Я отступила:
Заходите.
Он вошел, несколько неловко осмотрел прихожую тесная, как у всех приличных людей.
Я не понимаю, говорю, почему она каждый день ко мне приходит? Уже неделю.
Николай устало провёл ладонью по лицу.
Я знаю. Я стал замечать, что она каждое утро убегает. Думал, гуляет по двору. Нет, она именно сюда.
В мой подъезд? На мой этаж?
Он посмотрел в упор:
Она ищет дядю. Его квартира прямо напротив. Она помнит дорогу, этаж, запах. И ждет его у двери. Потом возвращается ко мне. Так уже неделю.
Мурашки по спине. Рыжая никогда не ко мне приходила. Она ждала, что Борис Семёнович выйдет, скажет: «Доброе утро!».
Но почему именно ко мне?
Тут, видимо, запах похожий, или дядя часто мимо вашей двери ходил. Меня она не принимает я чужой. А здесь ей легче.
Он замолк, зажал в руке поводок.
Я не справляюсь, почти шепотом. Она по нему тоскует, почти не ест, не играет, целыми днями в прихожей на полу. Для неё я чужой.
Мы пошли на кухню, я поставила воду на чай. Он сел, затерялся на табурете, словно меньше стал.
Я приехал из Ярославля, работаю инженером посменно. Дядю лет десять не видел, последний раз на похоронах его жены. Потом дядя остался с собакой.
Я налила чай с сахаром, кивнул, сразу видно свой человек.
Он болел?
Сердце. Николай сделал глоток. Нашли его через три дня. Собака всё это время была рядом, не ела, просто лежала.
Я представила: пустая квартира и собака сидит, ждет, что вот-вот услышит шаги
Я не знаю, чем ей помочь, говорю.
А вы и так помогаете, глухо ответил он. Раз она к вам бежит, значит, вы ей близки. Может пустите её иногда утром? Пусть посидит, ей здесь спокойнее.
Я взглянула на него: мужчина за сорок, один, собака тоскует. Я почти сорок, тоже одна, кота лишилась три года назад.
Пусть приходит, сказала я.
На следующее утро вновь знакомый стук. Рыжая сидит, хвост скромно цокает.
Заходи, пригласила я.
Она впервые не осталась у входа, а прошла внутрь. Обнюхала прихожую, комнату, кухню, устроилась у моих ног.
Я поставила миску с кормом. Она ела вдумчиво, не торопясь. Потом пришла, ткнулась носом в мое колено.
Скучаешь, да? По нему?
Смотрит глаза печальные, добрые, настоящие.
Я глажу по голове.
Я тоже иногда скучаю, шепчу.
Рыжая положила голову на колени, тяжёлую и теплую. Мы так и сидели, пока не стало светло.
Вечером позвонил Николай:
Она вернулась спокойно. Поела, не плачет.
Пусть ходит ко мне утром, отвечаю. Я всё равно встаю рано.
Спасибо, медленно сказал он. Можно и мне потом как-нибудь зайти, вместе с ней?
Я призадумалась. Но голос был такой неуверенный, что невозможно было отказать.
Приходите.
В субботу он пришёл с Рыжей на поводке и пакетом.
Кое-что привёз
В пакете старая керамическая миска с отколотым краем, полустёртый рисунок.
Дядина, тихо пояснил он. Рыжая всегда из неё кушала.
Я взяла миску тяжёлая, немного шероховатая. Целая жизнь в ней.
Насыпала корм Рыжая сразу оживилась, начала есть жадно, хвостом радостно виляет.
Узнала, сказал Николай с дрожью в голосе.
Потом всё пошло своим чередом. Прогулки, чай, разговоры. Рыжая жила, а мы мы, кажется, тоже оживали.
Иногда новая жизнь врывается тихо не с грохотом, а деликатным стуком хвоста: тук-тук. Только бы успеть открыть дверь.
