Собака неделю приходила к моей двери. А потом стало ясно зачем.
Резкий стук в дверь выдернул меня из сна ровно в семь утра.
Я подхватила халат, кое-как обмоталась и двинулась к двери. На коврике сидела собака. Рыжая, словно огурец на солнце, со светлыми заплатками на груди. Уже пожилая морда усеяна сединой. Смотрит снизу вверх и терпеливо ждёт.
Ты чья? спросила я.
Собака, понятное дело, ничего не ответила. Только хвостом тихонько тук-тук по полу. Без ошейника, без адресника. Сидела, будто в гости зашла.
Я присела, протянула руку. Собака сморщила лоб, осторожно понюхала, а потом лизнула пальцы. Тёплый язык, мокрый нос. Смотрит умно, будто вот-вот откроет рот и заговорит человеческим голосом.
Потерялась?
Молчит. Только тяжёлое дыхание явно марафонец, бедняга.
Пошла на кухню. В холодильнике нашлась вчерашняя котлета. Бросила её в старую миску с трещиной, зато чистую. Собака поела быстро, но замечательно аккуратно. После обеда облизалась, посмотрела вдумчиво и ушла. Я только услышала цок-цок когтей по лестнице.
Дверь закрыла. Странная, думаю, попалась гостья.
Утром опять стук.
Открываю она, рыжая, на том же коврике, с тем же лицом: «Ну коли кормишь так я тут!»
О, опять пришла?
Хвост тук-тук.
Отдала куриную грудку у меня еда осталась от вчерашнего ужина. Та же миска, всё как в первый раз. Поела, ушла.
И на третий день явилась. И на четвёртый.
Я даже стала покупать ей корм у армян в ларьке во дворе. Как-то продавщица спрашивает:
А чего это, завели собаку?
Не, чужая. Просто в гости забегает.
Посмотрела как на сумасшедшую, но ухо промолчала.
К пятому дню меня уже на часах не нужно было будить. Просыпалась в шесть пятьдесят, включала чайник, готовила миску. Да не ту старую трещинчатую купила нормальную керамическую, с синими рыбками по краю. Собака ела, я пила чай. Сидели в тишине. Вот такой у нас с ней женский клуб.
Потом уходила она, уходила я работать.
Я живу три года в этой пятиэтажке, в малогабаритной однушке. Работаю официанткой в кафе «Сирень» смены длинные, ноги к вечеру, как два чугунка. Домой прихожу тишина, чай, ужин, телевизор и сон. Всё, как в лучших домах Липецка.
Мне почти сорок, детей нет, мужа ещё меньше. Отношения были, но как-то миновали. Я не жалуюсь, так уж вышло. Иногда в тишине сижу на кухне: жизнь, скорее всего, вот так вся и пройдёт.
А тут этот утренний стук. Рыжая морда дневной смены. И ловлю себя на мысли: жду её.
На седьмой день нервы не выдержали.
Собака поела, но уходить не спешила. Сидит, смотрит.
Чья же ты всё-таки, а? Кого-нибудь ведь ищут?
Молчание.
Я присела рядом, потрепала по голове. Шерсть мягкая, валеная местами. На шее след от ошейника: лысая полоска.
Значит, раньше был у тебя ошейник Потеряла?
Собака ткнулась тёплым носом мне в колено. И тут до меня дошло: она не потерялась. Приходит к конкретной двери, знает этаж, знает лестницу, маршрут медицинский.
Я вырвала листок из блокнота, пишу:
«Чья собака? Приходит каждое утро, рыжая, лет семь-восемь, уже неделю тут сидит. Если чей позвоните».
Телефон оставила.
Записку в пакетик от майонеза, прилепила скотчем. Нашла в шкафу старый ремешок от какого-то мешка, застегнула на шее собаке.
Ну, иди, отнеси кому надо.
Собака посмотрела внимательно, хвост тук-тук, пошла вниз.
Весь рабочий день телефон держала под рукой. Ни гудка. Ни одной смс-ки. На миг подумала может, бесхозная? Откуда тогда этот адресной патриотизм с подъездом?
Вечером сижу, думаю: может, и правда бездомная? Но тогда почему именно у меня?
На следующее утро стук в дверь.
Открываю.
На пороге стоит мужчина.
Чуть за сорок, плечистый, но сухой, словно пиджак украл у старшего брата. В одной руке красный поводок сразу узнала его, точно такой висел в прихожей напротив. По утрам видела: сосед выгуливал собаку. Тихий, щуплый дед.
Борис Семёнович.
Здравствуйте, говорит, голос низкий, хрипловатый. Это ваша записка? Собака моя.
Красный поводок потёртый, у ручки облупленный. Вспомнила: да, именно он выгуливал рыжую дворовую красавицу. Дед из квартиры напротив.
Вернее, поправил мужчина, это ещё довольно собака моего дяди. Он жил здесь, в соседней квартире.
Я знаю, отвечаю. Борис Семёнович.
Кивнул.
Умер четыре месяца назад.
Я помню: на двери было объявление мол, добрейшей души человек ушёл. Зашла в квартиру, попрощаться не стали: здороваться здороваемся, больше и не общались.
Я его племянник. Олег. Родственников не осталось. Квартира моя и она, кивает на поводок.
Рыжая, спрашиваю, её зовут?
Так дядя звал. По паспортам там какой-то Лионелла, а в жизни Рыжая.
Отступила вбок, впустила его в прихожую.
Странно, говорю. Она ко мне ходит. Каждое утро, как по расписанию.
Олег тяжело выдохнул:
Я в курсе. Я за ней слежу, с балкона смотрю. С утра уходит, думал, гулять идёт. А она к вам.
Прямо сюда?
В этот подъезд, на этот этаж. Она его ищет, дядю.
Минуту думаю, доходит не сразу. Потом будто внутри щёлкнуло: собака не ко мне приходит. Она Бориса Семёновича ждёт того самого, с кем «доброе утро» через дверь, и больше ничего.
А чего ко мне-то? Его квартира точно напротив!
Я теперь там. Запахи другие, голоса. Она не принимает меня. Зато у вашей двери дядю часто ждала: пока он ключ ищет, например. Запомнила запах, наверное.
Олег растерянно топчется на коврике с поводком. Не знает, что сказать.
Я с ней не справляюсь, признаётся. Тоскует. Не ест, не бегает. Лежит у дверей. Я для неё чужой.
Я пригласила его на кухню ну а что ещё делать? Чайник поставила, чашки, сахарница. Олег сел, сгорбившись.
Я в квартиру въехал недавно. Пока оформляли наследство, Рыжая жила у соседки снизу, Антонины Петровны. Потом забрал её.
Местный?
Из Воронежа. Инженер на заводе. Дядю лет десять назад видел на похоронах тёти. Потом он остался только с Рыжей.
Добавила ему сахар в чай от души. Кивнул, значит, спасибо.
Он болел?
Сердце. В один день и всё. Три дня так и лежал, пока, простите, не нашли. А Рыжая рядом сидела. Ни есть, ни пить. Даже не лаяла.
Я представила: пустая хрущёвка, рыжая собака, тишина и тоска.
Жалко её, вздыхаю. Но чем помочь тебе?
Олег чуть улыбнулся.
Да вы уже помогаете. К вам ходит значит, полегче ей. Может, будете впускать иногда? Хоть ненадолго.
Смотрю на него: сорок с хвостиком, один. Я почти сорок, да тоже одна. Вот так судьба сводит.
Пусть заходит, сказала я.
Наутро всё повторилось: стук вот она, Рыжая, заходит, хвостом тук-тук. Не застряла у двери, а целиком у меня в комнате ходит, всё обнюхала и села у ног.
Поставила миску. Поела, потёрлась носом о колено тепло, доверчиво.
Скучаешь?
Она молчит, смотрит глаза умные-умные, печальные-препечальные.
Я глажу по лбу.
Я тоже скучаю… по-своему.
Рыжая положила голову мне на колени. Мы сидим, молчим. Две сироты.
Вечером звонит Олег:
Она домой вернулась. Спокойная. Поела. Спасибо!
Пусть ходит по утрам, отвечаю. Я всё равно рано вскакиваю.
Замолчал, а потом вдруг:
Может, мне как-нибудь к вам зайти? С ней?
Чужой мужик, почти не знакомый, а голос такой неуверенный, будто первый раз в первый класс.
Заходите, говорю.
В субботу пришёл Олег с Рыжей на поводке и с пакетом.
Я тут кое-что принёс.
В пакете оказалась старая керамическая миска. С краю отколоты, рисунок какие-то примятые ромашки.
Была дядина. Только из неё Рыжая всегда ела.
Взяла миску тяжёлая, шершавенькая. Какой-то осколок другой жизни.
Насыпала корм. Рыжая подошла, понюхала и хвост закрутился, как пропеллер. Поела жадно, быстро. Потом посмотрела будто спасибо сказала.
Узнала, шепнул Олег.
Дальше как по нотам: совместные прогулки, чай с печеньем, вечерние разговоры. Рыжая стала веселее. Да и мы как-то повеселели.
Иногда, чтобы начать всё заново, достаточно просто открыть дверь.
Иногда чтобы кто-то тихонечко постучал в неё хвостом: тук-тук.
