Дорогой дневник.
Сегодня вечером я оказалась в Большом театре в Москве где каждый уголок пропитан историей и величием, а зал словно дыхание времени. Открытие Международного фестиваля классической музыки снова собрало блестящую публику: дипломаты, артисты, музыкальные критики. Лица серьезные, благородные, наряды сверкающие. Как всегда, первые три часа принадлежали европейскому классицизму: Бах, Моцарт, Бетховен. И вот только что свой концерт завершил знаменитый немецкий пианист, профессор Карл Фридрих Зиммерман, с без ошибок отточенными пассажами Моцарта.
Бурные аплодисменты, поклон в идеально сидящем черном фраке Все официально, строго, по правилам. Но где-то в самом углу, почти скрытая от чужих глаз, сидела я Анастасия Артемьевна Морозова, с чуть дрожащими руками на простом инструменте, который совсем не ожидали увидеть здесь, среди арф и скрипок. На моих коленях балалайка моего дедушки, с которой мое детство, кажется, никогда не кончится. Никто не думал, что я здесь как кто-то, чей вклад может быть равен мировым мэтрам.
Меня позвали организаторы лишь ради короткой дани фольклору, в рамках малого «проекта» для галочки показать, что у России тоже есть традиция, пусть всего на пять минут после трех часов музыки «серьезной». Я выросла в Тарусе, где балалайка звенит не просто так а как дыхание, как узор нашей жизни. Дед мой, Артемий Емельянович, был уважаемым музыкантом-народником, учил меня с семи лет, повторяя: «В балалайке струны это не для пальцев, для сердца».
В каждом переборе кусочек нашей истории. В каждой щипке тоска по бабушкиной печи, шутки на посиделках, голоса тех, кто ушел, но остался в песнях. Дед умер полгода назад, но в наследство оставил свою балалайку теперь она вся в моих руках. «Покажи им, доченька, что наша музыка не хуже их. Пусть знают: она другая, но равная».
Пока я размышляла о его словах, Зиммерман снова салютовал залу победными поклонами. Его биография чистая легенда: консерватория в Лейпциге, гастроли с филармониями, тридцать с лишним дисков. Его пальцы достояние Германии, почти музейный экспонат.
Но когда он спустился со сцены и прошёл мимо моих скромных закулисьев, я услышала разговор директор фестиваля, наш земляк, старался угодить, но было понятно: «А теперь после меня какой-то фольклор?» с явным раздражением прозвучал вопрос Карла.
«Да, маэстро, традиционный русский номер, балалаечная музыка». Зиммерман взглянул на меня будто сквозь со смесью любопытства и пренебрежения. «Балалайка… Эх, слышал я эти странные штуки. Фольклорный шум, никакой техники, всё так просто Нет реальной гармонии, структуры. Не музыка, в общем».
Я почувствовала, как по венам побежал горячий стыд: как же его слова осмеивали всё, что составляло моё родовое наследие. Директор лишь нервно улыбнулся. А маэстро, переходя уже на прямой комментарий, добавил: «Не поймите меня превратно, барышня. Это всё мило, конечно, но с классикой сравнивать нельзя. Там учёба, теория, техника.»
Я не сдержалась: «С уважением, маэстро, наш русский фольклор это три столетия, и тут есть всё: сложность, структура, история». Но он поднял руку авторитетно: «Дорогая, я сорок лет учу музыку. Прошел лучшие школы Европы, поверьте»
Он удалился, бросив напоследок: «Удачи, местным, думаю понравится». Я стояла, чувствуя, как слёзы отчаяния набегают на глаза. Директор ободряюще прошептал: «Не обращай внимания, Настя. Европейцы воображают, будто они и есть основа музыки». Но это не облегчало тяжести.
Я заперлась в крошечной гримёрке, которая выглядела скромно, совершенно не как салон для маэстро. Села на шаткий стул, крепко прижала балалайку к груди и позволила памяти унести меня назад, к деревенским вечерам, к деду, к треску печи, к голосам соседей, собиравшихся у нас на посиделки. Вспомнила дедовы слова балалайка не для нот, а для души, она соединяет поколенья, связывает живых и ушедших.
В дверь постучала Мария Петровна, организатор добрая женщина, поддерживающая меня всё время. «Настя, осталось десять минут. Ты готова?» Я выпрямилась, пригладила вышитый сарафан. «Я готова!» ответила спокойно. Мария задумчиво добавила: «Я слышала, что сказал немец Мне жаль» «Не важно», прервала я твердо, «Сейчас я покажу ему, что такое русский фольклор».
Настроение в зале сменилось после моих шагов на сцену. Громкость аплодисментов была вежливой, но не страстной для большинства я просто симпатичная добавка к празднику, десерт после основной трапезы. Множество зрителей разбежались в перерыве оставшиеся переглядывались, бессильно ждали конца. Маэстро в третьем ряду сидел с лицом холодной вежливости, рядом иностранные музыканты французская виолончелистка, итальянский скрипач, австрийская сопрано со скукой в каждом движении.
Я уселась на стул в центре, что было абсолютно непривычно для сцены, ставшей домом для роялей и целых оркестров. Моя балалайка выглядела слишком просто почти игрушкой на фоне блестящего Стейнвея. Люди переглядывались: «И всё? Девочка с гитаркой?» а где же блеск, где профессионализм? Я ощутила на себе невидимый груз чужих ожиданий или, скорее, их отсутствия.
Вдохнула глубже, вспомнила Тарусу, песню ветра над Окой, поток памяти Первые переборы были осторожными, но постепенно я ощущала, как внутри начинает звучать та неподдельная сила, что передавалась по роду, как языки огня по сухим дровам. Балалайка наполнила зал новым дыханием. Звук не был идеальным он был сырым, подлинным, таким, каким нельзя выучить в консерватории.
Маэстро нашёл в исполнении то, что ждал простые переборы и, казалось ему, примитивность. Но я закрыла глаза и позволила музыке провести меня к корням. В моём голосе куплет про Волгу, про тоску, про радость и скорбь. Страна моя, родина, я пройду вдоль Оки и если не вернусь в этот мир, вернусь в том ином
Французская музыкантша, уже почти погружённая в телефон, подняла голову. В моём голосе не было академичности, но была правда, простая и сильная. Куплеты лились один за другим: не по нотам, а по живым чувствам, по тому, что несёт нам народная песня.
Пальцы летели по струнам с техникой, далёкой от привычной академической, но сложной по-своему многослойные ритмы, старинные схемы Маэстро лёгко наклонился вперёд, не понимая, почему эта «простая» музыка вдруг захватила его внимание.
Я открыла глаза и посмотрела прямо в зал с вызовом, с гордостью, с тихой уверенностью в себе и в балалайке. Стала импровизировать куплеты: «Господин из Европы говорит, что моё искусство шум, но в моей балалайке то, что его рояль потерял».
Публика переминалась кто-то улыбался, кто-то напрягался. Виолончелистка чуть не рассмеялась становилось интересно. Куплет за куплетом: «Моя музыка не только на бумаге, она в душе моих родных».
Маэстро почувствовал странное растерянность, даже любопытство. Ведь я сочиняла на ходу, чему его прирученная техника уже давно не подчинялась. Когда он последний раз импровизировал? Когда просто играл ради чувства?
Ритм ускорился, балалайка зазвенела, словно вокруг танцы: радость и печаль, жизнь и смерть всё смешалось в моих руках. Я спела: «Руки мои простые, как земля любимая не знатны дипломами, но знают, зачем поют». Мария Петровна за сценой плакала. Скрипач в зале весь во внимании: настоящий музыкант всегда узнает истину, даже если та скрыта под сотней слоёв другой культуры.
Затем из народных мотивов вырвался «Барыня» хитрая, игривая, в моём исполнении ни капли коммерции, только тягучесть и подлинность, как учили в деревне. Я меняла слова, будто приглашала сюда, на сцену, в наш мир: «Чтобы понять мою музыку, надо сердце открыть и эго на откуп пустить».
Маэстро вздрогнул, духовно поражён. В нём будто что-то проснулось после лет забвения. Он вспомнил детство как когда-то в Волгограде бабушка играла на старом пианино, и он плакал, хоть музыка была не идеальной, а трогательной. Куда исчезло то чувство? Как техника могла затмить душу?
Я продолжала с глазами закрытыми, отдаваясь музыке полностью. Пальцы летели по струнам. Всё замерло. Никто больше не смотрел в телефоны, не болтал в зале воцарилось гипнотическое молчание.
Я исполнила «Прощание славянки» в народном стиле и тут слёзы сами побежали по лицу. Я не плакала оскорблённая, я плакала от того, что почувствовала рядом дедушку, как в те самые вечера у печи. Словно его рука направляла мою.
Спела: «Ушёл тот, кто всех смешил, и на могиле его написано: здесь покоится простой человек». Это старинный мотив, но в этот вечер он был обо мне, о дедушке, о каждом из нас.
Маэстро уже не мог сдерживать слёзы, как и музыканты вокруг. Француженка всхлипнула, австрийка держала ладонь на сердце, итальянец снял очки и вытер глаза. Я почувствовала, что музыка моя не идеальна, но в этом её сила.
В тот момент я уже не была артисткой в Москве я вновь оказалась на крыльце дедушкиного дома, среди ночных песен, запаха свежевыпеченного хлеба, аромата чая, шёпота тёплого ветра всё соединилось в одну песню.
«Мой дед никогда не знал нот, не ходил в консерваторию и всю жизнь работал в поле» сказала я вдруг в тишине «но этот человек знал о музыке больше, чем многие с дипломами, потому что она живет не на бумаге, она живёт здесь» я приложила руку к сердцу, голову, раскрыла ладони «и здесь, где мы друг друга встречаем и понимаем».
Я снова запела с новой силой. Новые куплеты о том, что не ищу признания, а лишь напоминание мы все люди, ищущие путь к дому.
В тот момент казалось, будто через меня говорят голоса тысяч народных музыкантов, чьи таланты считались незначимыми и неценными. Маэстро закрыл глаза и просто позволил себе чувствовать.
Кульминацией был древнейший «Калинка», исполненный сложно, быстро, запутанно, как учили в родной деревне. Я встала, стала запевать, ногами отбивать ритм на сцене, добавляя ударный танец слияние тела и музыки, диалог фольклора и техники.
«Давай руку, давай руку, иди ко мне», песня была приглашением не только в пляску, но и в сопереживание. Маэстро сломался: все академические стены, догмы, гордость рухнули.
Я закончила ударным перебором и последним запевом оставив балалайку к груди, тяжёлую как память, как благодарность.
Молчание в зале было полным. А потом Карл Фридрих Зиммерман медленно встал, не скрывая слёз, и начал аплодировать. Сначала один громко, не формально, как будто спорил с собой. Потом вся публика, одна за другой и вот уже буря оваций, которой не удоставлялось ни одно выступление за вечер.
Маэстро подошёл по проходу к сцене, поднялся и встал на колени передо мной.
Зал ахнул. Зиммерман, легенда немецкой школы, поклонился русской девушке с балалайкой. «Простите меня», сказал он на русском с сильным акцентом. «Я был слепым и гордым. Сорок лет учился, а вы за один вечер вернули мне главное музыка живёт в сердце».
Я не знала, что ответить, просто плакала. Маэстро не заботился ни о камерах, ни о впечатлении. Он был просто человеком, потрясённым до глубины души. «Ваша музыка напоминает мне, зачем я начал играть, когда был ребёнком», добавил он слабо.
Он поднялся, смотрел на зал: «Я судил музыку по структуре, по сложности. Но сегодня понял, что ошибался. У этой девушки больше музыки в сердце, чем у меня за всю жизнь».
Я наконец смогла тихо сказать: «Маэстро Зиммерман, я не хотела вас обидеть» но он мягко перебил: «Вы одарили меня истиной».
Он обернулся к залу: «Я выступал в лучших театрах мира, но никогда не был так взволнован музыкой, как сейчас. Думаю, настоящий мастер это она».
Мария Петровна плакала за кулисами, мои земляки в зале достойные слёз гордости и надежды.
Зиммерман протянул руку: «Вы научите меня балалайке? Пусть я стар, но хочу учиться». Я посмотрела на балалайку, на публику, вспомнила деда и услышала его смех: «Видишь, дочка, настоящая музыка всегда находит путь».
«Буду рада учить, если вы тоже не будете звать меня мастер. В народной музыке мы не учителя и ученики, а спутники на пути», ответила я.
«Спутники!» усмехнулся маэстро сквозь слёзы.
Организатор взволнованно вышел на сцену, предложив: «Может, сыграете вместе?»
Люди разразились овациями. Зиммерман молча сел за рояль, впервые нервничая по-настоящему без нот, без репетиций. Я села рядом, балалайку в руках.
«Знаете Ой, то не вечер?» спросила я.
«Слышал, но не играл».
«Следуйте за мной, не думайте, чувствуйте».
Я взяла балалайку вступила с тихим размеренным мотивом, затем запела: «Ветер с Волги подул, темны ночи» Карл слушал, чувствовал; его пальцы легли на клавиши, добавили мягкие аккорды, подчёркивающие мотив. Он перестал быть маэстро, был просто музыкантом.
Мелодии переплелись смешались две России, две Европы, две судьбы. Я продолжала: «Как выйду за околицу, напомню о родном крае»
В зале плакали и местные, и приезжие музыканты в шоке от простоты и глубины. Я приехала в фестиваль учить русских музыке Европы, тихо сказала французская виолончелистка, но оказалось, что русские учат нас быть настоящими музыкантами.
После выступления новая буря аплодисментов, уже не сдерживаемых, а искренних, настоящих.
Мы с маэстро обнялись на сцене это была встреча не просто двух исполнителей, а эпох, культур, самих истоков.
«Спасибо», прошептал Карл. «Спасибо, что не сдалась».
«И вам за смелость признать ошибку. Это труднее любой техники».
«Я предлагаю, чтобы это стало началом новой эры фестиваля: равенство всех традиций, уважение ко всем корням, объявил организатор.
Дальше всё понеслось вихрем. Запись с коленопреклонением маэстро перед девушкой с балалайкой облетела соцсети. Издания всего мира писали: «Знаменитый немецкий пианист учится у русских народных». «Вечер, что изменил классическую музыку».
Зиммерман отменил оставшиеся концерты в Европе, остался в Тарусе на две недели, приходил в гости, учился у меня, у местных, по-русски, иногда по-немецки, открывал для себя фольклор. Он учился играть на балалайке, учился у деда Артемия-младшего, у всех наших о смысле капустников, когда в комнате все поют, а не только звезда сцены. Учился стихотворному экспромту, когда песни придумывают на ходу. Учился танцу, превращающему музыканта в часть оркестра.
Однажды он сказал: «В Европе мы бережём музыку как реликвию, храним в музее, а вы живёте с ней». Артемий-младший ответил: «Музыка как река. Замёрзла и нет потока». Карл кивнул задумчиво: «Я 40 лет гнался за техникой, а получил шум без души». Я улыбнулась: «Техника нужна, чтобы слышать своё сердце, а не удивлять других».
За две недели Карл стал другим. Первые пробы балалайки были смешными, но он не сдавался; потихоньку осваивал куплеты, учился слушать по-новому. В последний день пресс-конференция в там же в театре.
Маэстро честно сказал: «Я приехал с гордостью. Думал, просвещу русских, а оказался сам в тьме. Десятки лет мировой филармонии считали европейскую музыку золотым стандартом. Но это ошибка, опасная и глупая. Так ценное замирает, традиции теряются. Музыка измеряется не академизмом, а связью между душами, историей, памятью, простотой».
«А разве формальная школа больше не нужна?» спросил кто-то.
«Нет. Она инструмент, не цель. Народная мудрость не хуже дипломов».
«Как изменится ваша жизнь?» спросили ещё.
«Я беру год отпуска от гастролей. Поеду по свету, буду учиться новым традициям. И когда вернусь на сцену вернусь не просто пианистом, а человеком, ищущим истину музыки».
Подписываюсь.
Анастасия Артемьевна Морозова,
девушка с балалайкой из Тарусы.
