Когда я вспоминаю те давние, почти забытые годы, невольно прихожу к одной истории, случившейся на сцене Красного Зала Московской Консерватории. В ту освещённую зимнюю ночь Москва сияла ожиданием: открывался Международный фестиваль классической музыки, в котором собирались наиболее уважаемые музыканты мира. Зал был наполнен нарядно одетыми гостями дипломаты, профессура, артисты. Над сценой витал дух великих европейских мастеров: Бах, Моцарт, Бетховен… Только что закончился третий концерт Моцарта, исполненный с блеском известным немецким пианистом Фридрихом Клаусом Циммерманом, седым и элегантным, непоколебимо уверенным.
Громовые аплодисменты проносились по залу. Господин Циммерман в своём строгом чёрном фраке, со светлыми волосами, идеально зачесанными назад, с достоинством кланялся публике, завоевавшей не один концертный зал от Вены до Берлина, от Филармонии до Карнеги-холла. А в самой последней тени зала, едва различимой на фоне пышных рядов, стояла молодая русская девушка, имя её Варвара Евгеньевна Тарасова. На ней был белый сарафан, расшитый яркими узорами, и в руках она держала нечто совсем нехарактерное для блестящего зала академии.
Это была балалайка простая, но глубокая как сама Россия. Никто не предполагал, что именно этой ночью будет пересмотрено само понятие музыки для сотен слушателей. Варвара прибыла по приглашению организаторов фестиваля символический жест: дать голос русской музыкальной народной традиции на короткие пять минут после трёх часов серьёзной программы. Для некоторых такой жест казался всего лишь данью уважения, а не истинным признанием.
Варвара выросла в деревне под Костромой, где песни под балалайку были и молитвой, и смехом, и слезами. Её дедушка, Игнатий Васильевич, был среди уважаемых дедов-музыкантов, творивших на деревенских праздниках и хранивших истоки традиции. С малых лет он учил внучку: «Не пальцами балалайку тронь, а сердцем, внучка, каждый перебор как отклик земли, как шёпот прабабки. В этом наше прошлое, наша боль, наша радость».
Игнатий умер за полгода до того вечера. Перед смертью он завещал внучке свою балалайку ту самую, которая участвовала в свадьбах и похоронах, в долгих вечерах на крыльце, уводила сердца то в смех, то в слёзы. «Вари, вынеси её из нашего крыльца на люди. Покажи, что наша музыка не хуже той ихней. И равна по силе».
Пока публика чествовала Клауса Циммермана, Варвара крепко держала за гриф балалайки, чувствуя в себе и дрожь, и тревогу. Когда великий пианист спустился со сцены, прошёл мимо области, где ждала девушка, она случайно услышала его слова, обращённые к директору фестиваля серому, заискивающему чиновнику:
А затем народное исполнение? спросил Клаус с едва скрытой иронией.
Да, маэстро. Всего одна песня. «Сибирский разгуляй», старинный деревенский наигрыш.
Хм. Слышал немного. Фольклорный шум, не техника. Простенько, без гармонии, ни структуры даже не музыка в академическом смысле, пренебрежительно бросил немец.
Варвара почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она вжала балалайку к груди, вспоминая все те вечера у дедушки, все свадьбы и похороны, простых людей, которые гордились своими предками. Директор промямлил что-то оправдательное. Клаус посмотрел на Варвару ледяным взглядом, улыбнувшись снисходительно:
Уверен, милая, это забавно этнография ведь для развлечения простых людей, но сравнивать это с настоящей музыкой нельзя. Тут нужно годы формального обучения, глубокая теория, техника.
С большим уважением, перебила Варвара, голос дрожал не от страха, а от возмущения, сибирские наигрыши имеют трёхсотлетнюю историю, с корнями и славянскими, и тюркскими, и финно-угорскими. В них структура, сложность, в них душа.
Циммерман взмахнул рукой:
Дорогая, я сорок лет посвящаю музыке. Отличаю серьёзное искусство от простого веселья. Желаю удачи вам, уверен, местным понравится.
Варвара осталась одна с обидой, будто её дедушку, всех крестьянских дедов и бабушек, всю деревню принизили до примитивного фона. «Не слушай его, утешал директор, знаешь этих европейцев им кажется, что они одни музыку изобрели». Но слова не грели. Варвара ушла в свой скромный закулисный угол старый шаткий стул, маленькое зеркало. Склонилась над балалайкой, погружённая в память.
В ушах вновь звучало: «шум, без техники», но ей хотелось отстоять наследие деревни, дедушки. Она закрыла глаза. Вспомнила себя семилетнюю: длинный летний вечер, дедушкин голос, стойкие руки, пол деревенского дома, где соседи собирались к запеву, не планируя, а просто по зову сердца. Песни про синие поля, про печали и веселье… Дед учил: «Это наш разговор с солнцем, с землёй, с предками, пиршество души».
Раздался тихий стук. Ольга Сергеевна, организатор, женщина из тех, что держат на плечах местные праздники, осторожно спросила:
Варя, через десять минут твой выход. Готова?
Да, Ольга Сергеевна, ответила Варвара, твёрдо.
Я слышала, что говорил немец… Ну что ж, покажи им настоящую Русь. Пусть не поймёт ему хуже.
И вот на сцене появляется конферансье, объявляет:
Уважаемые дамы и господа! В завершение сегодняшней великолепной классической программы благородная Варвара Тарасова исполнит для вас русскую народную песню «Сибирский разгуляй».
Аплодисменты были вежливыми, но в них не было того огня, что достался маэстро Циммерману. Варвара знала она для всех была «десертом» после роскошного обеда музыки. В зале появились пустые ряды, кто-то ушёл, кто-то ждал, когда всё кончится. Клаус сидел на третьем ряду, рядом с ним французская виолончелистка, итальянский скрипач и австрийская сопрано все с выражением скуки.
Варвара заняла скромное место в центре сцены. Балалайка выглядела нелепо; и публика посматривала с насмешкой. Варваре казалось, что она чудачество, а не артист. Но, вспоминая деда, все её корни, всех ушедших крестьян-песенников, она начала играть.
Переборы сначала были осторожными. Звук балалайки заполнил зал новым воздухом. В нём не было шика концертного рояля, была простота, земля, человечность. Клаус сначала почувствовал лишь лёгкую техническую ловкость, но всё же скептизм его не отпускал.
Но Варвара закрыла глаза и начала играть так, будто вокруг её родное крыльцо, песня не для публики, а для души. Появился ритм в нём чувствовалась финно-угорская складывалка, древние русские мотивы и чуть заметная тоска по Сибири. Она запела чисто, просто, но искренне: «По сибирской тропе пойду без следа, по земле родимой и приду вновь, хоть после жизни…»
Сопрано перестала смотреть телефон в этом голосе была правда, неприручённая техника, а не формальная академичность. Варвара продолжала играть и петь каждая нота была речью народа, памятью, тоской по дому, встречей трёх миров: славянского, степного, северного.
Переборы становились всё сложнее, рука летела по струнам с силой, которую невозможно было объяснить нотами. Итальянский скрипач наклонился вперёд, заворожённый настоящим мастерством. Варвара импровизировала куплеты традиция русских наигрышей.
Вот что говорят за границей: в нашей музыке шум, пропела она, а балалайка поёт то, что в рояле потеряно.
В зале стали попеременно переминаться, появилось напряжение: «Это в адрес Циммермана?». Француженка едва скрывала улыбку. Варвара продолжала с новой силой:
Музыка моих дедов не на бумаге, она в душе, в голосе земли…
Клаус впервые ощутил странное эмоцию, забытое волнение. Девушка на сцене творила нечто важное, раскрывала тайную поэзию. Когда он последний раз импровизировал музыку без партитуры?
Темп усилился, в переборе слышалось и радость, и печаль: «Руки мои земляные, сердце моё полевое, без дипломов, но знаю я, чем живёт поле русское». Ольга Сергеевна, наблюдавшая из-за кулис, вытирала слёзы. Ведь она знала историю Варвары, и многие местные музыканты прониклись этой сценой.
Варвара начала играть «Камаринскую», но не в эстрадном стиле, а медленно будто в поле, для стариков. Куплеты шли один за другим:
Чтобы понять мою песню, нужно открыть своё сердце, оставить гордость.
Клаус внутренне дрогнул, собственной душой почувствовал, как она отвечает ему прямо музыкой. Сначала возникло раздражение, мол, какую дерзость позволяет себе юная девушка, однако затем проснулся забытый голос: любовь к музыке вот зачем он начал учиться когда-то.
Варвара, вся в музыке, теперь играла с закрытыми глазами, руки двигались быстро, крупные капли пота скользили по лбу; зал погрузился в молчание никто уже не смотрел телефоны, все были в плену её голоса, её балалайки.
Она начала «Тройку», наигрыш про прощание на похоронах её дед играл именно этот мотив. Варвара рыдала, но не от обиды а потому, что впервые после смерти деда он будто был рядом, его дух в её руках, его голос в её голове. «Так играй, дочка, шептал он на прощание, не бойся слёз».
Ушёл скоморох, что всех веселил, у его могилы вот что написано: здесь лежит светлый человек…
Кто был этот шут? Дедушка, или она сама, простая русская девушка среди великого зала…
Клаус почувствовал, что его сердце больше не слушает разума он вдруг расплакался. Французская виолончелистка тоже плакала. Сопрано держала руки на груди, скрипач снял очки, чтобы вытереть слёзы. Публика забыла про обыденность, теперь все сталкивались с чувствами, которых не ожидали. Балалайка Варвары звучала не идеально, где-то дрогнул голос, но в этом была непобеждённая правда.
Варвара словно оказывалась на крыльце дедовой избы чувствовала утренний кофе, картошку с печи, запах черёмухи у окна, шёпот соседей, запевших хором. Музыка стала мостом, соединяла живых и умерших, старое и новое, Россию и Европу, технику и душу.
Мой дед не знал нот, произнесла Варвара вдруг, не прерывая игру. Никогда не учился в консерватории, всю жизнь работал в поле; мозолистые руки, спина согнута… Слёзы Клауса лились свободно.
Но он знал о музыке больше, чем многие дипломированные, продолжила девушка, потому что понимал, что музыка живёт тут, она тронула сердце, и тут, показала на лоб, и тут, раскинула руки к публике. И вновь запела: Я не прошу позволения, чтобы моё слово жило. Я напоминаю мы братья в этом сложном мире, ищем пропавшее солнце, ищем дорогу домой…
Эти куплеты рождались прямо на сцене, словно говорили голосом тысяч музыкантов, когда-либо оказавшихся в забвении. Клаус закрыл глаза и впервые за десятилетия не анализировал музыку он просто чувствовал.
Варвара начала «Барыню» один из самых старых и сложных наигрышей. Её пальцы летели по струнам с точностью, поражающей профессионалов. В этих полиритмических переборах звучали целые пласты русской культуры, непостижимые для академической нотации. И когда девушка заплясала прямо на сцене, ударяя ногами, ритм стал вторым инструментом настоящим диалогом между телом и душой.
Барыня, барыня, возьми меня за руку, за руку и веди по жизни…
Это было приглашение не просто к танцу, а к пониманию глубинного единства: какие бы мы ни были, немцы или русские, академики или самоучки, главное быть людьми и искать связь с сердцем.
В этот миг все барьеры, выстроенные Клаусом за сорок лет, рухнули. Он всхлипнул, закрыв лицо руками. Сопрано положила ему руку на плечо все артисты в зале плакали, не стесняясь.
Варвара закончила наигрыш мощным перебором и завершила пляской, эхо разнеслось по залу. Она стояла, едва дыша, слёзно держа балалайку у груди. Зал долго был неподвижен, будто осознать нужно было нечто новое…
Вдруг Клаус Циммерман медленно поднялся, лицо его было мокрое от слёз. Варвара подумала уйдёт, обиженный. Но он начал хлопать громко, отчаянно, с искренним восторгом. Сопрано вскочила следом, за ней скрипач, виолончелистка, а затем весь зал, аплодируя так, как не аплодировали и Моцарту.
Клаус не остался на месте пошёл к сцене, поднялся по ступенькам, дрожащими руками. Они оба остановились легендарный маэстро и простая русская девушка.
Простите меня… произнёс Клаус по-русски с выраженным немецким акцентом. Простите за мою слепую гордость. Он взял руки Варвары в свои, ещё дрожащие от пережитой сцены. Сорок лет я изучал музыку, и в одну ночь девушка напомнила мне, что настоящий смысл не в дипломах, а в сердце. У вас больше музыки в душе, чем у меня за всю жизнь.
Варвара не могла сказать ни слова, только слёзы текли по лицу свободно. Клаус стоял на коленях; ему не было важно, кто смотрит в этот миг он был обычным человеком, который встретился с настоящим.
Ваша музыка напомнила мне, почему я в пять лет начал играть… Моя бабушка, простая крестьянка, играла старые немецкие песенки на расстроенном фортепиано и это вызывало слёзы радости… А потом я забыл, поставил технику выше чувства…
Он медленно поднялся, обратился к залу:
Я годы оценивал музыку по академическим стандартам, по строгим схемам, по европейскому стержню. Но сегодня девушка показала мне мою ошибку…
Варвара наконец обрела голос:
Я не хотела вас унизить, просто… Но Клаус мягко перебил:
Вы мне не вредили, вы мне дали дар напомнили истину: простота музыки может быть глубже академической изысканности.
Он снова обратился к залу:
Я играл на лучших сценах в Вене, Берлине, Нью-Йорке. Но никогда не был так потрясен, как сегодня, и это важнее всех регалий.
Ольга Сергеевна плакала открыто. Местные музыканты тоже были горды, ожидая признания всего народа.
Научите меня, попросил Клаус искренне. Мне бы хотелось учиться у вас русскому наигрышу, если позволите…
Варвара, глядя на балалайку, потом на Клауса и зал, подумала о дедушке и почти услышала его смех: «Вот видишь, дочка! Я всегда говорил, что настоящая музыка всегда найдёт дорогу к сердцу».
С радостью, маэстро, но с условием.
Какой?
Не называйте меня учителем. У нас в русской деревне нет ни учителей, ни учеников. Мы спутники, вместе ищущие музыку.
Клаус, улыбаясь сквозь слёзы: Спутники, это правильно…
Директор, возбужденный моментом, вышел на сцену:
Дамы и господа, мы стали свидетелями исторического события соединения сердец, культур, традиций…
Варвара, Клаус, сыграете вместе?
Отклик был восторженным все аплодировали.
Клаус с робкой надеждой спросил, можно ли попробовать? Сыграть что-нибудь, пусть даже очень разное…
Варвара ответила, вытирая слёзы:
У нас есть поговорка: «Музыка как река, принимает все притоки». Если готовы я тоже готова.
Быстро внесли рояль, Клаус сел впервые без партитуры, нервничая по-настоящему, как мальчик перед первым уроком. Варвара расположилась рядом с балалайкой.
Знаете «Дуняшу»? спросила она. Традиционный русский романс. Клаус покачал головой:
Слышал, но никогда не играл.
Тогда следуйте за мной. Не думайте, чувствуйте.
Варвара начала тихо и печально, затем её голос вылетел чистым ручьём. «Ходит Дуняша по бережку…»
Клаус вслушался сердцем не раздумывая, нашёл на рояле аккорды, дополнявшие балалайку, не затмевая её. Странная связь, но удивительно гармоничная: глубина гармонии соединялась с простотой ритма. Это был мост между двумя мирами, наконец сошедшимися на одном человеческом.
Варвара продолжала: «Поток течёт синий, хоть сердце болит, но Дуняша ждёт…»
В зале рыдали и молодые, и старые, и русские, и иностранцы, музыканты местные поражались сочетанию балалайки с классическим пианино, европейцы тихо шептали друг другу: «Думали, научим русских музыки, а они учат нас быть настоящими музыкантами».
Когда песня завершилась, зал взорвался аплодисментами не вежливыми, а настоящими, криками «браво», слезами радости и руки, болевшими от хлопков.
Клаус и Варвара обнялись на сцене. В этом объятии растворились века колониальных споров, гордость и унижение, боль и праздник.
Спасибо, прошептал Клаус, спасибо за вашу смелость. Спасибо за то, что показали мне моё неведение.
А вам спасибо, что смогли признаться в ошибке. Это требует не меньшей силы, чем виртуозная техника.
Директор взволнованно объявил:
Предлагаю считать этот момент началом новой эры фестиваля. Эры, где все музыки встречаются, все традиции уважаются, а истинная ценность в способности тронуть душу.
В последующие дни вся Москва а потом и вся Россия говорила о том вечере. Видео, где Клаус преклоняет колено перед русской девушкой и балалайкой, мгновенно разлетелось по газетам, даже «Коммерсант» и «Ведомости» напечатали: «Маэстро Циммерман учится у крестьянской музыки». «Душа немецкой школы встретила русскую глубину». Клаус отменил остаток европейского тура и две недели жил под Костромой.
Каждый день он ездил в деревню, где Варвара и местные музыканты учили его не только переборам, но и философии: что наигрыш не выступление, а совместное творчество всей толпы. Что импровизация не техническое упражнение, а поэзия любви и горя. Что пляска не только шум, но и диалог движения и чувства.
Мы сохраняем музыку не как музейную реликвию, говорил, задумавшись, Клаус, когда сидел на крыльце избы с чашкой горячего чаю. А вы позволяете ей жить, меняться, петь в сердце…
Музыка как речка, если замёрзнет погибает, улыбался Игнатий-младший, племянник Варвары.
Я сорок лет шлифовал технику, но вы показали мне, что техника без души пустой звон.
А Варвара подала ему хлеб и мёд:
Не кори себя. Техника прекрасна, если служит сердцу, а не славе.
За две недели Клаус перестал быть академиком, стал слушателем играл балалайку, учил куплеты по-русски, но главное научился слушать, не судя, не сравнивая.
Перед отъездом он устроил пресс-конференцию прямо в Красном Зале. На глаза журналистов, камер Клаус заговорил со всей душой:
Я приехал в Россию с гордостью. Думал научу русских великой европейской музыке, а вышло что сам был на тёмной стороне. Он остановился, посмотрел прямо в объектив:
Столетиями музыка Европы считалась эталоном. Всё, что не вписано в сонатную форму, не записано нотами, не требует консерваторий, считалось вторичным.
Это не только ложь, твёрдо сказал Клаус, но и разрушительное заблуждение: оно затыкало голоса, маргинализировало традиции, которые в тысячу раз правдивее любой симфонии…
Варвара, сидевшая с местными музыкантами в первом ряду, улыбалась, слушая маэстро.
Эти люди показали мне: ценность музыки в мере, с которой она соединяет сердца, сохраняет память, строит мост между каждым человеком…
Один европейский корреспондент спросил:
Маэстро, вы считаете, академическое образование больше не нужно?
Нет, ответил Клаус твёрдо. Академия инструмент, а не цель. И не единственно верный путь.
Дедушка Варвары никогда не учил нот, но был настоящим мастером. А я с моими дипломами вечный ученик.
Как изменится ваша карьера?
Кардинально, ответил Клаус с улыбкой. Я беру год отпуска, чтобы странствовать по России, Азии, по всему миру, чтобы учиться новым традициям. Когда вернусь буду другим музыкантом.
И так, спустя годы, я всё ещё вспоминаю тот вечер, когда немецкий маэстро преклонил колено перед русской балалайкой ведь там, на большой сцене, рождается настоящая музыка, соединяющая целые миры.
