В жизни всякое бывает
Работал у нас в детской поликлинике кардиолог Эдуард Яковлевич. Как и многие врачи, летом он на месяц-другой ездил в пионерский лагерь работать медиком: за детским столом следить, ребят взвешивать, тумбочки проверять, коленки зелёнкой мазать, а вдруг что посерьёзней тьфу-тьфу.
Был ему тогда года 39-40, спортивный, волосы соль с перцем, немного вьющиеся, профиль восточный, глаза, брови женщины с ума по нему сходили.
Как-то раз рассказывает он:
Был 1985 год, борьба с пьянством кипела вовсю: за выпивку могли не только на отпуск зимой отправить и очередь на квартиру отбросить, а просто взять да уволить с любой должности.
Всё очень строго не до шуток.
Последняя августовская смена в лагере, последняя ночь. Всё как всегда: дети не спят, носятся по соседним палатам, зубной пастой и зелёнкой потихоньку балуются. Вожатые для порядка изображают, что ловят их, иногда рюмочку вина или браги себе позволят не ради пьянства, а по традиции.
Я тоже не отставал: врач всё-таки! Ночь прошла благополучно, с утра детей накормили и в автобусы рассадили. Через полтора часа въехали в Харьков к Оперному театру малышей выдали родителям, лишних никого, всё как надо.
Ну, по стакану ещё и домой. Там уже стол накрывают смена закончилась, а с женой Марией мы сразу после обеда в отпуск, к моей маме в Одессу летим, сентябрь на носу, бархатный сезон. Красота!
И тут меня, признаюсь, накрыло Вино, бессонная ночь, жара, автобус сдал я, короче. Завалился под кусты неподалёку от площади вырубился моментально.
Народ лагерный разошёлся, осталась только медсестра Людмила заметила меня, пыталась поднять, тормошила, но без толку даже не мычал, спал, словно младенец.
Она, слава богу, жила недалеко, на улице Гоголя, 25. Кто-то помог меня привести в чувство, она меня поддержала и, едва я двигал ногами, дотащила почти на себе до своей комнаты в четырёхкомнатной коммуналке.
Часа через два проснулся, не от холода, а потому что сухое вино просится наружу Начал подниматься, ворчу, а Людмила тут же налетает рот ладонью закрывает, шепчет в ухо, чтобы не шумел.
А мне приспичило говорить не могу! Она держит, шепотом объясняет: соседи кошмар, одна она порядочная, а остальные бдят так, что жизнь отравят. Она одна живёт, если старушки увидят мужика в её комнате труба, заклюют совсем.
Я ей сочувствую, конечно, но необходимость не отменишь, о чём ей честно и сообщил. Даром что медсестра, принесла ведро, вышла, за ведро пришла. Лёгче стало.
И тут догоняет, что уже два часа как должен быть дома чемоданы собирать, а дома жена, тесть, тёща, кума весь клан на ушах. Скоро звонить коллегам начнут, по больницам искать будут. Капец, в общем
Объяснил Люде знаками и шепотом, что её уклад уважаю, но если не приду вовремя, такие старушки покажутся ей ласковыми ангелами. Поспорили малость, она говорит: одна соседка с утра ушла, вторую попросит сходить за хлебом, третью затащит на кухню рассказать о смене; а я сразу в коридор, обувь в руке, двери не хлопать, а прикрыть.
Вот соседка ушла в магазин, вот вторая копошится на кухне, Людмила чайником гремит прикрывает меня.
Я в носках, туфли в руке «щепоткой», крадусь к облупленным коммунальным дверям
Снимаю щеколду как вдруг сзади громкий скрип, и голос до боли знакомый, радостный, чуть картавый, чуть ли не орёт: «Здравствуйте, Эдуард Яковлевич!»
Туфли с грохотом падают, я цапаю их, вбегаю в дверь, с шумом выхожу, даже не глядя: «Добрый день, Бэлла Павловна»
Зачем оборачиваться? Голос лучшей подруги тёщи узнаю из тысячи Представляю, как она со вкусом расскажет и раскрасит эпизод про «в руках туфли и на носочках» Кому я потом что докажу?
Через полчаса я дома, Бэлла Павловна не дозвонилась, все в ажиотаже: «Эдик, чуть не потерялись, давай за стол, такси ждёт пора в аэропорт!» и прочие радостные хлопоты большой семьи.
Прилетели к маме в отпуск Я подпрыгиваю на каждый звонок, боюсь, вот-вот тёща прозвонит жене На пляж не иду, вдруг пропущу. Спать не могу, есть не могу.
Дня через три-четыре мама меня ловит на кухне, допрашивает, признаюсь, рассказываю как есть.
Дааа, сынок, «я тебе, конечно, верю», как в песне Но не знаю, кто бы ещё такому поверил. Ничем помочь не могу, но отпуск пойдёт спокойно все звонки на себя беру, никто трубку не возьмёт. А дома как Бог даст.
Месяц спустя возвращаемся домой. Представь себе настроение: какие только сцены, вопросы, крики, неприятности я не ожидал.
Вылезаем из самолёта последними, уже бортпроводница хмурится, жена торопит, а я едва поднимаюсь, ноги не держат от стресса. Как кое-как взялся за Марию, повёл её, хромаю, ступаю на поле, возле забора встречающие тёща с тестем, машут руками, улыбаются.
Ну где же вы! Еле дождались! Мария, как ты загорела и похорошела!
Эдик, ты чего такой похудевший? Бледный весь Болел?
Смотрю на их заботливые лица и сам уже не уверен, как я столько лет мог их уважать и любить
Дома стол, гости, охи-ахи, рассказы Про Бэллу ни слова. Ладно, думаю, ждут разрядки, и я подожду.
Месяц прошёл. Я похудел на семь кило, не сплю, на работе варёный, тянусь как зомби, спиртное не беру после стакана сразу отравление.
Наступили ноябрьские праздники. Гости, тосты, веселье, тёща напротив да меня уже прорвало
Оперся на локти, наклонился: «Ну что, мама, как там ваша подруга Бэлла Павловна поживает?»
После ответа заржал, как ненормальный, расхохотался, посбивал всё со стола, с грохотом на пол вместе со стулом бился в истерике минут пять, напугав всех.
Меня водичкой окатили, я сел, налил себе, выпил за здоровье и закусил, наконец, с аппетитом.
Никто так и не понял, почему я так резко отреагировал на сухой тёщин ответ: «Ах, Эдик, в тот день, когда вы в отпуск улетели, у Бэллы Павловны случился лёгкий инсульт, и речь у неё пропала»Мария посмотрела на меня внимательно, потом перевела взгляд на тёщу:
Мам, ты, случайно, не знаешь, что там у Бэллы Павловны?
Тёща пожала плечами, улыбнулась:
А что ей сделается? В Москву уехала ещё в августе, у сестры отдыхала до самого октября. Я и не звонила ей, нету времени
Я всё понял. Отдал себе мысленный поклон, вспомнил Людмилу, её осторожность, соседок, ведро, чертовы туфли и как надолго жизнь может закрутиться вокруг одной нелепой секунды. Оказалось, что всё страшное только в моей голове, а жизнь идёт, как шутит, так и ведёт.
Я хлопнул себя по лбу, поднял бокал и, глядя в глаза Марии и тёще, сказал:
За то, чтобы не уставать от забот и не скучать без приключений. А всё остальное пустяки.
Они засмеялись, склонились ко мне и я вдруг почувствовал, что снова живу, и весь этот страх, растянувшийся на месяцы, теперь не больше случайного комка на гладкой бумаге.
И было совершенно ясно: по-настоящему страшные истории случаются только с теми, кто умеет их выдумывать сам.
