Сидела я в своём небольшом медпункте в деревушке у Оки, слушала, как старый часы на стене скукоживают секунды тик, так, тик, так будто отсчитывают саму жизнь. Думала, сколько судеб прошли эти стены, сколько слёз впитала эта потрёпанная кушетка, обтянутая клеёнкой.
Вдруг дверь заскрипела, как будто сама от мороза сжалась. На пороге стояла Зинаида Крайнова прямая, как берёзовый ствол, сухая, ни одной слёзки от неё не выжмут. Сорок лет я её наблюдаю, и её лицо всё так же каменно, а в глазах два кристалла льда.
Она молча сняла мокрый платок с седой головы, повесила его на вешалку, будто орден. Села на край стула, спину прямо, руки на коленях костлявые пальчики сплелись в узелок.
Здравствуйте, Семёновна, голос её был ровный, как натянутый парус.
Здравствуйте, Зинаида. Что привело? Сердце шалит? спросила я, не скрывая лёгкой иронии.
Зинаида посмотрела в окно, где серый дождь струился, как струя из кувшина. Затем тихо, почти шёпотом, произнесла:
Фёдор умирает.
Моё сердце ушло в пятки. Фёдор Фёдор Круглов. Тот, кто должен был стать её мужем сорок лет назад. Вся деревня помнила их историю, как сказкупредупреждение: их дома стояли по обе стороны реки, как два берега, которым никогда не сойтись. Ни слова, ни взгляда. Если Зинаида шла по правому берегу в лавку, Фёдор ждал, пока она исчезнет из виду, чтобы пересечь мост. Холодная война, тихая, но тем более страшная.
Врачи из района были, продолжала Зинаида каменным тоном. Сказали, дватри дня, не больше. Отмучатся.
Я не понимала, зачем она пришла ко мне: сообщить? Порадоваться? В её ледяных глазах не было ни радости, ни печали, лишь пустота, как выжженная до основания земля.
Я ведь ходила к нему, Семёновна. Сейчас от него. сказала она, и я совсем потеряла дар речи. Зинаида? У Фёдора? Да, словно река вдруг вспять пойдёт!
Она будто прочитала мои мысли, усмехнулась краешком губ, горькострашно.
Соседка его, Людмила, пришла утром, говорила, что он меня зовёт. Прощения просит перед смертью. Я и пошла, хочу увидеть его в последний раз. Пусть знает: я не простила. пробормотала она.
Тишина медпункта наполнилась гулким ударом моего сердца. Зинаида уставилась в одну точку, её руки сжались так, что костяшки побелели. Я поняла: сейчас, в эту минуту, рушится плотина, которую она возводила сорок лет.
Пришла я а он лежит, сухой, кожа да кости, глаза ввалились, дышит через раз. Увидел меня, губы дрогнули, ничего не сказал. Только смотрит, а в глазах не страх, а смертельная тоска. Как будто умирает не от болезни, а от этой тоски. Протянул руку сухую, как осенняя ветка
Зинаида вдруг замерла, и по её каменной щеке медленно, как будто сквозь гранит, скользнула одна слезинка скудная, тяжёлая, солёная от сорокалетнего горя.
Я я, Семёновна не смогла взять его руку. Стою над ним, как истукан, а в ушах звенят отцовские слова. Помнишь моего отца, Павла? Он Фёдору был как сын. Всё говорил: «Зинка, отдам тебя за Фёдора и спокоен буду». А когда Фёдор вернулся из города с городской «фифой», отец упал. Через неделю и его нет. Он перед смертью сказал лишь: «Дочка, не прощай предательства. Никогда». Вот я и не простила. Стою над Фёдором, смотрю, как он гаснет, а сама хочу крикнуть: «Не прощу! Слышишь? Не за себя, а за отца не прощу!» но слова застряли в горле. Я в гневе, я в ненависти Что же я за человек, Семёновна? Почему в месте сердца камень? Он умирает, а я ему даже руку не подала. Повернулась и ушла.
Она закрыла лицо руками, плечи затряслись беззвучными рыданиями. Не плакала просто разламывалась изнутри. Вся её гордость, её силакремень превратилась в пыль на моём старом стуле.
Я подошла, налив в гранёный стакан воды пару капель валерьянки, протянула её. Пальцы её дрожали, стакан стучал о зубы. Она выпила залпом.
Всю жизнь, Семёновна, я жила этой обидой. Она согревала меня, как печка, не давала жалеть себя. Держала дом в кулаке, огород ни соринки, ни травинки. Всё назло ему, чтобы видел, как я без него живу. А теперь он умрёт, и чего останется? Пустота одна
Я смотрела на неё, а в душе моя всё тоже шевелилась. Вот как бывает, милые мои: носишь обиду, лелеешь её, как дитя, а она съедает тебя изнутри. Думаешь, обида твоя сила, а оказывается твой крест, твоя тюрьма.
Иди к нему, Зина, прошептала я. Иди. Не для него. Для себя. Не для прощения, а просто будь рядом. Человеку одному умирать страшно.
Она взглянула на меня глазами, полными муки, и всё внутри сжалось.
Не смогу, Семёновна. Не смогу. Я камень, а не человек.
И ушла так же молча, как пришла, накинув мокрый платок и растворившись в серой пелене дождя.
Весь вечер я ходила не в себе, думала о них, о реке, что судьбы разделила, о гордости, сильнее любви, о отцовском завете, ставшем проклятием. Ночью не могла уснуть, всё ворочалась. На рассвете решила: пойду сама к Фёдору, сделаю укол обезболивающий и просто посижу. Не пофельдшерски, а почеловечески.
Наделила плащ, натянула сапоги и пошла по мосту на другую сторону. Утро уже расстилало туман над Окой, белый, как молоко. Подхожу к дому Фёдора, сердце колотится, боюсь опоздать.
Дверь в сени открыта. Вхожу тихо. В доме пахнет старой древесиной, травой и куриным бульоном. Смущённо всматриваюсь в комнату а там Зинаида у печки в старом халате, волосы под косынку убраны. Лицо усталое, но живое, не каменное.
Тише, Семёновна, шепнёт она, прикрыв пальцем губы. Он спит.
Я на цыпочках подошла к кровати. Фёдор бледный, но дышит ровно, спокойно, как будто не умирает. На тумбочке стакан с отваром шиповника и блюдце с разломанным печеньем.
Мы с Зинаидой вышли на кухню, она устало села на табуретку.
После тебя, Семёновна, пойду я домой, начала она шёпотом. Ходила из угла в угол, будто зверь внутри меня рычит. И вдруг поняла: это не злость, а страх. Страшно, что он уйдёт, а я останусь с этим камнем в душе. Как будто отец со своего портрета на меня смотрит и качает головой. Не того он хотел, не того Не хотел, чтобы дочь свою жизнь в ненависти сжигает.
Она вздохнула, и этот вздох звучал, как освобождение.
Взяла я утренний бульон, куриный отвар, и пошла к нему. Ночь уже была. Думала, если он всё же умрёт, хотя бы почеловечески попрощаться. Заходя, он лежит, стонет, просит пить. Я ему губы смочила, потом ложкой бульон напоила. Он глоток за глотком потом открыл глаза, посмотрел на меня и сказал ясно: «Зина моя птичка прости». И заплакал. Представляешь, Семёновна? Этот каменный гордец заплакал.
А ты? выдохнула я. Что с тобой?
Зинаида посмотрела на свои натруженные руки, лежащие на коленях.
А я ничего. Села рядом, взяла его руку и всю ночь сидела. Не смогла сказать «прощаю», не хотела лгать. Не простила его за отца, за сорок лет выжженной жизни. Это ведь не смоет мелом. Но сидела, держала руку, и чувствовала, как злость уходит, капля за каплей. Как будто не он, а я исцелялась. Под утро он уснул спокойно, температура спала. Жить будет, наверное мой заклятый враг.
Ох, милые мои С тех пор прошло полгода. Осень сменилась зимой, зима отступила весне, а сейчас лето в зените. Солнце печёт, трава в цвету, пчёлы жужжат над клевером благодать!
Фёдор тогда выкарабкался. Не сразу, конечно. Зинаида помогла ему встать на ноги. Каждый день она переходила реку к нему: молоко с кефиром, пироги всё без слов. Он ест, говорит: «Спасибо, Зина». Она кивает и уходит. Деревня смотрит молча, боясь нарушить хрупкое перемирие.
Я шла от дома Захаровых, решила сократить путь мимо Фёдорова дома. Подходя, увидела картину, от которой слёзы закипели в глазах светлые, тёплые слёзы.
На завалинке под старой раскидистой яблоней сидят двое, уже седые. Он чтото мастерит из дерева свистульку для детей. Она чистит молодую картошку в миску и рассказывает, как уродились огурцы. Солнце сквозь листья играет пятнами на их лицах, на волосах, на руках. Тишина такая, что даже дышать громко нельзя.
Он уже не зовёт её «птичкой», а она не смотрит на него влюблёнными глазами, как в молодости. Они не муж и жена, а два старых соседа через реку, которые к концу жизни поняли самое главное: тепло протянутой руки, стакан бульона важнее любых слов.
Они заметили меня, улыбнулись.
Семёновна, присаживайся! крикнул Фёдор, уже окрепший. Зинаида сейчас квас холодненький вынесет из погреба!
Я села, попила ледяной квас, смотрела на них, на блестящую на солнце реку и думала Что это было? Непрощение? Или высшая форма прощения, которой не нужны слова? Как вы думаете?
