Дневник Софии Андреевны
Сегодня я снова проснулась в своем новом мире там, где чужие запахи, чужие стены, непроницаемая тишина и надо мной гулко подрагивает стерильный воздух больницы. Медленно возвращается память, как будто я поднимаюсь со дна ледяного колодца на свет.
София Андреевна, попробуйте открыть глаза, тихий голос совсем рядом.
Я изо всех сил пошевелила веками, будто продираюсь сквозь бетон. Решительное фоновое пиканье, мучительный зуд во всех мышцах, неприятное, до боли знакомое: здесь больница, обычная киевская палата реанимации как же я сюда попала?
Белый потолок, такие же стены, трубка в руке, на шее узелок от кислородных проводов. Краем глаза вижу лицо врача: строгие морщины, седые брови, взгляд без суеты.
Вы дышите сами. Это очень хорошо.
Вспоминаю: авария, я ехала на плановый осмотр. С Георгием мы долго пытались родить ребенка, теперь надеялись на ЭКО. В голове все же раскалывается: солнце, дорога, где-то сирена… Дальше пустота.
Вас зовут София, да? Я Борис Игнатович, реаниматолог. Да, авария. Травмы очень серьезные.
Вскоре он осторожно добавляет, и от этого мир вновь начинает рассыпаться:
Вы были без сознания три года.
Я помню, как едва слышно прошептала: «Три года?» И комната покатилась волной, все остальное утонуло в боли, ужасе и полном отчаянии.
Тянется время. Оказывается, живой. Моя рука еще моя, под пальцами тонкое больничное одеяло.
Вам повезло, говорит Борис Игнатович неожиданным мягким голосом. Кровь редкая, доноров не хватало. Ваш муж он все сделал, чтобы спасти вас.
Он чуть поднимает брови: «Он стал донором, мы все отмечали его поступок. Настоящий герой».
Я слушаю, и что-то чужое и ледяное закрадывается внутрь. Почти уверена: наша с Георгием кровь не совпадает. Но спорить нет сил; я влетаю в полусонное оцепенение до вечера.
Когда меня вновь вытягивает на поверхность палата тиха, только приборы тихонько постанывают. Над кроватью мелькает тень. Открываю глаза запах духов, будто бы такой знакомый и горьковатый запах. Георгий, Гоша, мой муж.
Он подходит вплотную, его лицо кажется чужим: привычная сдержанность убрана прочь, вместо нее холод и презрение.
Соня, он едва шепчет. Рад, что открыла глаза. За три года многое изменилось.
Цепляюсь за звуки, рассеиваю слизь сна, пытаюсь уловить суть.
Я уже все уладил с наследством ты мне подписала доверенность прямо перед поездкой в клинику. Ну да, ты ведь всегда все подписывала не глядя.
На его губах ядовитая улыбка. От этих слов мне холодно, слишком знакомый голос.
Память выдергивает сцену из прошлого: трясущаяся рука, размытые строчки, его слово это просто формальность.
К бизнесу твоего отца ты всегда относилась надменно: мол, мелочь. А я из этой “мелочи” за три года сделал очень серьезное предприятие.
Он склоняется ближе: Теперь все мое, Соня.
Холод в сердце расползается будто пятно. Передо мной не тот человек, на котором я когда-то мечтала опереться.
Когда он уходит шаги отдавались дорогостоящим цоканьем по кафелю я стыдливо отворачиваюсь, чтобы не показать слезы. Валентина, медсестра в россыпях дней, тихо накрывает ладонью мое плечо.
Не трать силы на слезы, шепчет она. Он не стоит этого, милая.
Вытирает слезы, меняет повязку и потом, уже вечером, склонившись ко мне ближе, тихо произносит: Крови его мы ни капли не видели. Все врачи знают. Он только рассказывал, какой герой.
Тогда чья кровь? спрашиваю внутренне. Донор был анонимный. Просто чудо, уверена Валентина.
Впервые за все эти долгие-вечные часы жизни ее слова заставляют меня чуть разогнуться значит, я ему ничем не обязана и права на благодарность не будет.
***
Ночью ворочаюсь, а воспоминания сами, как веточки, вытягивают дни прошлые.
Всплывает первая встреча тогда Киев был хмур и мокр, а я неслась на эскалаторе метро, каблук сломался и сердце ушло в пятки: собеседование в бюро переводов, опаздываю, все против меня. И тут мужской голос позади, чуть смеющийся:
Золушка, вы кажется не ту туфлю потеряли
Я подняла глаза: незнакомец в черном пальто, взгляд цепкий, ухмылка чуть наглая, но обаятельная.
Вас не возьмут, сразу заявил он.
Спасибо, как-то сразу легче, мрачно ответила я.
Поехали, подвезу. Такие, как вы, не должны ездить в метро.
Так появился в моей жизни Георгий: резкий, расчетливый, решительный. Купил мне ботинки, завез на собеседование. Потом вечерний звонок: ужин, свидание и еще много раз. Вихрь подарков и ухаживаний, букеты, рестораны я так и таяла понемногу.
Сестра Аня смотрела на это все со скепсисом. Ей любовь казалась опасно легкомысленной. Она была моложе, но сразу умнее.
А затем было затянутое, колючее знакомство с его отцом Дмитрий Александрович будто смотрел на меня прищуром: пустышка, мол, для дела не годится. Его мама, Тамара Васильевна, учительница литературы добрая, тихая, сразу одобрила. С ней мы вечером говорили о толстых томах и русской поэзии, и я впервые поняла, что у меня есть родство душ не только с книгами, но и с этим домом.
После свадьбы Георгий все-таки настоял, чтобы я бросила работу “занимайся домом и собой, ты создана для красоты вокруг”.
Я поверила, бросила карьеру, посвятила себя безупречным ужинам и уюту. И в какой-то момент забыла о себе вовсе.
Потом был длинный, болезненный марафон по врачам мы мечтали о ребенке, счета росли, надежда таяла, ласка исчезла. Отец Андрей Константинович умер внезапно, сестра стала совершенно взрослой, бесконечно грустной. Судьба наградила меня неожиданным наследством папа был не миллиардер, но свою логистическую фирму мне оставил.
И только теперь, в больничной палате, поняла: мужу все нужны были бумаги и подписи.
***
Несколько дней в палате неслись буднично, монотонно. Перевели меня потом в общий корпус, где четыре койки, шум и запах еды наполняли пространство там жизнь, пусть и чужая.
Первой ко мне пришла Аня. Я смотрела на нее и не верила: та студентка с лихой челкой и любимыми джинсами исчезла, передо мной усталая взрослая девушка.
Соня, она обняла меня сильно, почти с упреком. Тебя не было три года А было столько всего. Он выгнал меня из папиного дома, вынес мои вещи за ворота. По документам все теперь его ты сама якобы подписала Он подал на развод, обвинил тебя в черствости.
Я молча слушаю, и внутри появляется что-то несгибаемое: как же я могла так ошибиться в человеке. Проще умереть от боли, чем принять, что Георгий стал мне врагом.
Меня выписали без встречи с мужем. Карты все заблокированы, денег нет и идти некуда. Он дал мне понять по телефону теперь я для него пустое место.
Вернулась к Ане в общежитие. Две кровати, маленький стол, жизнь сестры за последние три года, которой я только теперь учусь снова.
Решаю работать. Медленно осматриваю возможности: перевод любимое дело, но когда сажусь переводить, слова перестают складываться в предложения. Афазия, говорит доктор: нужна тренировка, терпение. А где взять терпение, когда нужны деньги?
Аня вспоминает, что я хорошо вела дом, устроила уют в огромном коттедже. Я иду в агентство, соглашаюсь на первую предложенную работу няня-гувернантка в доме известного хирурга Льва Матвеевича Громова. Ему нужна помощь с дочкой. Предыдущие няни не выдерживали.
Вхожу в этот высокий дом просторная квартира, дорогая, безжизненная. Сам Лев Матвеевич сухой, молчаливый, только в глазах притаилась тоска.
Его дочь Лиза худенькая, с косичьками, ожесточенно уткнутая в планшет. Отвечает молчанием и презрением.
Первое время я просто помогаю. По ночам в своей маленькой комнате думаю, как помочь Лизе. Замечаю альбом с рисунками её мамы потрясающие эскизы игрушек для особых детей. Лиза оживает рядом с этими страницами.
С июля начинаем рисовать, делать поделки. Анюта помогает в свободное время, я снова учусь работать руками собираю пазлы, крашу, вырезаю. Через несколько дней приходит Марина, психолог видит, как мальчик с аутизмом, сын её подруги, с интересом играет игрушкой, и не может поверить своим глазам.
У меня внутри рождается новый смысл: я нужна. Впервые за долгие месяцы ощущаю настоящий огонь неважно, сколько у меня сил, неважно, насколько труден путь.
Аня становится соавтором. Наши игрушки начинают заказывать сначала среди знакомых, потом через соседок Марины.
Вечер, в гостиной крафтовая бумага, деревянные заготовки, клей, ленточки, коробки. Лев Матвеевич входит. На всех у нас лица уставшие и просветленные одновременно.
София Андреевна, вы что, всерьез решили этим заняться? в голосе не злость, не ирония, а вполне искренняя заинтересованность.
Я смотрю ему в глаза впервые спокойно.
Да, Лев Матвеевич. Мечта вашей Елены достойна жизни.
Он молчит, лишь кивает коротко: «Делайте, как знаете».
***
Сестра Аня разрисовывает новые шаблоны, Лиза учит меня собирать замки из глины, а я учусь заново не бояться будущего. Не жена не пустышка. Не больная. Просто женщина, у которой есть цель, забота, комок хрупкого счастья, горький, но настоящий.
Где-то там еще будет развод, суд, тяжелые разговоры и встречи. Но сегодня я впервые за много месяцев знаю, кто я есть.
Соня. Просто Соня и этого достаточно, чтобы жить.
