ТЁЩА
Анна Петровна сидела у себя на кухне и смотрела, как на газовой плите тихо закипает молоко в эмалированной кастрюле. Она уже три раза забывала его перемешать, и каждый раз вспоминала поздно: густая пена лезла через край, молоко убегало, она раздражённо вытирала плиту старым кухонным полотенцем. В такие моменты особенно остро понималось: дело совсем не в молоке.
С тех пор как у них появился второй внук, всё в семье словно пошло наперекосяк. Дочка уставала, похудела, стала молчаливее. Зять приходил домой поздно, ел молча, иногда заходил сразу в комнату, кивнув через силу. Анна Петровна видела это и думала: ну разве можно оставлять женщину одну, разве так бывает?
Она пыталась поговорить. Сначала очень аккуратно, потом всё прямее и строже. Сначала к дочери обращалась, потом к зятю. А потом вдруг заметила странное: после её слов в доме становилось только тяжелее. Дочь начинала защищать мужа, зять ещё больше мрачнел, а сама Анна Петровна возвращалась в свою квартиру с тяжёлым чувством, что опять поступила неправильно.
В тот день она зашла в церковь не потому, что искала совета, а просто потому, что не знала уже, куда деться от себя и своих мыслей.
Наверное, я плохая, тихо сказала она батюшке, опуская глаза. Всё у меня через одно место.
Священник сидел за столом у окна, что-то записывал. Положил ручку.
Почему же вы так думаете?
Анна Петровна пожала плечами.
Хотела помочь, а выходит только всех злю.
Он посмотрел внимательно, но мягко, совсем без укора.
Не плохая вы. Просто очень уставшая и тревожная.
Она выдохнула. Было похоже на правду.
Боюсь за дочку, призналась она. После вторых родов она как другая стала. А он… махнула рукой, будто не видит.
А вы замечаете, что он делает? спросил батюшка.
Анна Петровна задумалась. Вспомнила, как на прошлой неделе он мыл посуду вечером, думая, что все спят. Вспомнила, как в воскресенье гулял с малышом на улице, хотя по лицу было видно устал, спать бы лёг.
Он делает что-то, сказала неуверенно. Но не так, как надо
А как надо? спокойно спросил священник.
Она хотела ответить сразу, но вдруг поняла: не знает, как именно надо. Всё крутились в голове слова: больше, чаще, внимательнее… Но что сказать сложно.
Я просто хочу, чтобы ей легче было, пробормотала она.
Вот это и говорите, тихо ответил батюшка. Только не им, а себе.
Она взглянула на него.
Что вы имеете в виду?
Сейчас вы сражаетесь не за дочь, а против её мужа. А борьба это постоянное напряжение. Все устают. И вы, и они.
Анна Петровна долго молчала. Потом спросила:
И что мне делать? Притворяться, будто всё в порядке?
Нет, сказал он. Просто делайте полезное. Не слова, а поступки. Не против кого-то, а ради кого-то.
Дома она вспоминала, как когда дочь была маленькой, не читала нравоучений просто садилась рядом, если та плакала. Почему теперь всё стало иначе?
На следующий день Анна Петровна пришла в гости без предупреждения. Принесла кастрюлю борща. Дочка удивилась, зять слегка растерялся.
Я ненадолго, сказала Анна Петровна. Просто помогу.
Посидела с детьми, пока дочь поспала. Тихо ушла, не наставляя, не критикуя ни слова о том, как тяжело и что надо делать по-другому.
Через неделю зашла снова. А потом ещё.
Заметила, что зять по-прежнему далёк от идеала. Но стала видеть другое: как аккуратно он берёт малыша на руки, как вечером накрывает дочку пледом, думая, что никто не замечает.
Однажды, когда они остались на кухне вдвоём, сдержаться не смогла:
Сложно тебе сейчас?
Он будто удивился, словно такого его никто не спрашивал.
Сложно, ответил через паузу. Очень.
И всё. Но после этих слов что-то исчезло между ними острота, давящая тишина.
Анна Петровна поняла: всё ждала, что зять изменится. Но начинать стоило с себя.
Она перестала обсуждать его с дочерью. Когда та жаловалась, не говорила: «Я ведь тебя предупреждала», просто слушала и обнимала. Иногда брала детей на пару часов, чтобы дочка могла отдохнуть и выспаться. Иногда звонила зятю, интересовалась, как у него дела. Делала это не по легкости, а по внутренней работе: сердиться ведь намного проще.
Постепенно в доме стало спокойнее. Не идеальнее, не счастливее, но тише. Без этого постоянного напряжения.
Однажды дочка вдруг сказала ей:
Мам, спасибо, что теперь ты с нами, а не против нас.
Анна Петровна долго думала об этих словах.
Поняла главную вещь: мир это не когда кто-то признаёт свою вину. Это когда кто-то первый перестает воевать.
Она всё ещё хотела, чтобы зять был внимательнее. Это не ушло никуда.
Но появилось важнее: чтобы в семье было спокойно.
И каждый раз, когда поднималась старая обида, раздражение, желание сунуться со словами, она спрашивала себя:
Что я на самом деле хочу быть правой или чтобы им стало легче?
Почти каждый раз ответ подсказывал правильный поступок.
