ЗЭЧКА
Помню, как тогда, много лет назад, старенький «ПАЗик», скрипя и дымя, помахал мне горячим выхлопом и укатил вглубь вечерней дороги. Сошла я тогда на околицу, будто бы и не было всех этих лет. Вокруг то же вязкое бездорожье, чёрное мокрое месиво под ногами, кусты, забрызганные грузовиками, и вдалеке протянувшееся ленточкой деревушка в Подмосковье, где жёлтые квадратики окон зажигались в сумерках. Лаяли собаки и гуси гоготали, как водится в русской деревне, особенно на закате.
«Нет, ничего тут не поменялось» думала я тогда, «почти ничего». Только справа, на взгорке, уже не было фермерской стоянки темнота да пустота. Что стало с хозяйством Соколова, мне неизвестно слухи разные ходили, будто бы продали его наследники по запчастям. А раньше там ярко сияли лампы, кипела работа
Чужой я тогда была и своей не стала. Шла по знакомой улице, всё ближе к старому дому, и платком глаза прикрыла, чтоб не оглядывались. Ждать от деревни мне, казалось, можно было чего угодно, камнем бы не удивили: ведь именно из-за меня шесть лет назад добрую половину односельчан выгнали, фабрика разорилась по моей вине, как считали многие.
Я тогда сильно переменилась не осталось ни свежести, ни былой легкости во взоре. Исчезла та самая Верочка, что когда-то своей фигурой и синими глазами свела с ума хмурого хозяина фермы Соколова. Сама жила сирота, без родни, в небольшом домике у оврага, на самом краю села. Аркаша тогда был словно местный помещик, вся деревня ему подчинялась. Вскоре я и к нему в дом перебралась, думала, счастье вытащила.
Но всё оказалось гораздо прозаичней. Возомнил себя Аркадий барином, а меня любимой игрушкой. Сначала лишил меня подруг, потом стал в наряды мои вмешиваться, косметику запретил, каждый мой шаг под надзор. Скоро вся моя жизнь превратилась в строгий режим. Только борщи вари, по дому хлопочи да окна вытирай. На работу идти и мысли не могло быть. Всё ему казалось, что кто-то мне нравится, всё ревновал. Я и объясняла, и клялась, бесполезно, не во мне дело было, а в нём самом. Как ни пыталась я подстраиваться, вечно был недоволен. Когда же кулаки в ход пустил, я сбежала, вернулась в свой домик у оврага, думала горе забуду. Но вот беда пришла большая.
На следующий же день Аркадий сам явился. Моет полы на кухне Верка, ветром свежим сквозняк гуляет по дому. Всё чисто, всё по-деревенски. Неожиданно он от души пнул ведро, вода аж по всей кухне разлилась поняла я сразу тогда: моё место сейчас будет под его сапогом.
Дальше память пошла пятнами будто кто вытер деталь за деталью. Очнулась уже, когда хаты полные милиционеров, трясут у лица пакетом с кухонным ножом. Соседи за забором толкутся, на кухне всё вверх дном, занавески оборваны, а посредине Аркадий лежит недвижимый.
Доигралась! кричали за забором. Крути хвостом меньше, было бы счастье!
Как ей жилось! Жила, как сыр в масле! Хозяина сгубила!
А нам, что прикажешь теперь делать? Аркаша работу всем давал!
Вскоре присудили мне шесть лет общего режима. Всё было невыносимо страшно, но я выжила, сумела найти себе подруг таких же битых жизнью баб. Сердце ведь не осколок, всегда соберётся заново. Только внешне уже не та стала, посерела, плечи стали шире, на висках седина. Никогда не думала я, что судьба доведёт до колонии. Вон говорят по-русски: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся». Как же правы были всё жизнь может в одночасье смениться. Вот так я стала зэчкой.
Вернулась я когда на родину, всё думала: стоит ли мой дом ещё, может, разобрали соседи на дрова Но как увидела между двух здоровенных берёз, стены родные целы, будто ждали меня. Из оврага по-прежнему потягивает сыростью, внизу журчит ручеёк, лягушки стрекочут. Сколько лет мечтала я о том мгновении Леса за оврагом вот бы сейчас, в корзинкой по грибы: за сыроежками, маслятами, подберёзовиками!
Тихо прокралась в калитку, в прежнем тайнике отыскала ключ. Открыла дверь а нет запаха сырости! Всюду порядок, на подоконнике герань розовая цветёт. Кто-то здесь явно бывал. Сама не верю глазам.
Не успела и оглянуться, как в сенях голос знакомый соседка Пелагея заходит.
Ну ты и изменилась, Верунья дышит, я гляжу, свет загорелся сразу к тебе. Перекуси, с дороги небось голодна, постановила на стол банку молока, да хлеб завёрнутый принесла.
Спасибо большое, шепчу, это вы, что ли, дом стерегли?
А кто ж ещё? Так и смотрела, да цветы поливала
Я не сдержалась низко спасибо поклонилась, и слёзы на глаза. Понимает, выручает
Пойду уж, машет Пелагея, а то наш Оверьяныч к тебе бывать строго-настрого запретил всё мужики помнят обиду.
Сердце оттаяло. Я наливаю себе парного молока, как вдруг стук робкий. На пороге мальчонка лет тринадцати, порозовел и пакет передаёт.
Мама велела лепечет, сунул и убежал. В пакете ломоть сальца с чесноком чуть слюнки не потекли.
Тут и Танюшка, моя подруга прежняя, врывается, без церемоний сразу целоваться, смеётся и обнять меня торопится.
Думаешь, одна осталась? Глупости! Женская солидарность везде выручит. Всё поймём, всё простим, хоть что говори.
Грудь защемило у меня от радости не ожидала, что поддержат бабы. Да и они сами каждый раз по нитке счастья тянут. А Танюшка положила на стол узелок огурцов, яблоко, картошку.
Ты уж отдохни с дороги, а завтра наговоримся.
Улеглась в постель, ни разу в жизни так по-домашнему не было. Только задремать как за окошком вновь стучат. Узнала в темноте мощный силуэт Олега, деревенской души и уважения мужика.
Ты не выходи. Мы тут с мужиками подумали, держать обиду тоже глупо. Мужское наше дело разобраться. Не твоя ведь вина то всё Да и Аркадий не без греха был В общем, вот мы собрали немного рублей тебе, на первое время. Не перечь, бери.
Я бы и не взяла, да он просто кинул свёрток через форточку да пропал в ночи.
Плакала я тогда и молилась, чтобы всё плохое осталось позади. Жизнь повернулась другой стороной добрые люди рядом, нашлись те, кто понял да простил. Значит, не всё потеряно.
Автор: Анфиса СавинаНаутро первый луч солнца пробился сквозь занавеску, и я проснулась от запаха свежего хлеба. Со двора слышались голоса, звякали ведра деревня жила, как прежде, своим неторопливым ритмом, но для меня этот новый день был как дар.
Я вышла на крыльцо, и вслед за мной во двор высыпали куры, плотно прижавшись к ногам. Овраг за домом затянут легким паром, вздохом новой надежды. Я стояла и просто дышала этой свободой, всеми клетками ловя ощущение дома. Вдруг, сквозь мутное утро, из соседских ворот показался Оверьяныч и, не глядя, кивнул мне. Это был знак молчаливое прощение.
С того дня пошли ко мне люди: кто с капустой, кто с советом, кто просто посидеть у самовара. Я училась снова доверять, училась и сама помогать латала чужие заношенные халаты, ставила банки с вареньем для молодых ребят, собирала детям букеты васильков, чтобы радовались летом. Сроду бы не подумала, что жизнь с таким упрямством потянет к солнцу даже после самой долгой тени.
Как-то вечером, когда закат лил огонь на старые ставни, Танюшка принесла мне букет пахучий, разноцветный. Я посмотрела на неё и вдруг засмеялась так легко, по-настоящему, как не смеялась с детства. И мне стало ясно: всё, что случилось, было не зря. Каждая моя рана как лунка на старой глиняной чашке, а вместе они сдержат самый обжигающий чай.
Когда в тот вечер я закрыла дверь на ключ, дом дышал так же, как и я по-новому. Горели окна, в кухне дремала кошка, а за огородом шептались деревья. Пусть меня здесь многие помнили как зэчку, но теперь я знала: былая метка не барьер, если сердце открыто людям.
И где-то там, за темным оврагом, наверное, тоже светились окна в домах, где на ужин собирается семья. А у меня за пазухой наконец согрелся покой. Бывшая зэчка, которую вернули в жизнь эмоция, прощение и доброта. А ведь, оказывается, этого и нужно было вернуться не только домой, но прежде всего к самой себе.
