Знаешь, Катя, ты для меня словно растворилась, будто тебя и нет. Пустое место.
Серьёзно, он так это и сказал. Спокойно, без намёка на эмоции, словно обсуждал, что купить к ужину. Стоял, глядя во двор из окна на Большой Казанской в Ростове-на-Дону. Во дворе идёт мужичок с собачкой коротконогий шпиц орехового цвета тянет его за собой, стремясь к весенней луже.
Катерина Алексеевна сидит на диване, накрыв ладонями стакан с прочно остывшим чаем. Не то чтобы ей хочется горячего, просто не знает, куда деть руки.
О чём ты сейчас? спросила она очень тихо.
Да именно о том, ответил Илья. Наконец повернулся к ней, и его лицо было утомлённо-равнодушным, будто он в сотый раз пересказывает одну и ту же прописную истину. Смотрю на тебя и ничего не вижу. Пуста ты, Кать. Серость. Ты ходишь туда-сюда, готовишь, спишь, что-то говоришь иногда. Как шкаф ты, Катя. Крепкий, качественный, но шкаф.
Катя поставила стакан на журнальный столик. Стекло лёгонько звякнуло об лакированное дерево.
Десять лет, сказала она.
Ну и?
Мы десять лет вместе. Это же срок.
И что? пожал плечами он и опустился в кресло. Ну да, десять. Этого, понимаешь, хватило. Всё, не могу так больше. Хочу он поискал нужное слово, чувствовать что-то. А ты ничего не даёшь. Не зажигаешь. Ты как будто и не рядом вовсе, хоть вот же сидишь.
В Катиной груди что-то тугое сдавилось, как согнувшийся стальной прутик.
Куда мне теперь? спросила она.
Это уже не моё дело, махнул он рукой. Квартира же не твоя на маму оформлена, сама помнишь. Ты тут, строго говоря, просто гостья. Я не давлю, но недели тебе хватит, чтобы что-то найти?
Хватит, механически повторила она.
Вот и отлично, сказал он, уткнувшись в телефон и сразу перестав её замечать.
Катя неспеша пошла в спальню, захлопнула дверь, легла как есть поперёк кровати и уставилась в наивно белый потолок. Там в уголке крошечное пятно думала подкрасить его ещё пару лет назад, да всё не доходили руки.
В гостиной тихо бормотал телевизор: Илья нашёл, чем себя занять.
Плакать не хотелось. Просто тишина какая-то на душе, звенящая, как в доме после того, как выбили стекло.
***
Неделя тянулась серой, вязкой. Илья почти не показывался: уходил рано, возвращался поздно. Разговаривать не пытался. Катя собирала скромный скарб и поражалась, как мало в общем-то было её вещей в этой квартире: три платья, зимнее пальто, коробка с фотографиями тётки и мамы, пара зачитанных книг, стопка выцветших журналов из юности, в том числе старые «Работницы».
Пару дней тянула их достать всё-таки захватила. Подумаешь, память.
Звонить никому не хотелось, но она всё же набрала тётю Любу, мамину кузину в Таганроге не виделись ещё со времён сороковин по маме, семь лет. Тётя Люба слушала долго, молчала, потом сухо сказала:
Приезжай, Катя. Комната есть, пусть и маленькая. Пока не устроишься живи.
Тётя жила на окраине, под Кировским районом. Там автобусы раз в полтора часа, «Пятёрочка» одна на километр вокруг, а между домами тополя по пояс, пухом весной всё завалено.
Катя приехала с двумя сумками и чахлым чемоданом поздно вечером в пятницу.
Ох ты худющая стала, встряхнула её у порога Люба, толстушка с тёплым лицом и запахом валидола вперемешку с тушёной картошкой. Давай-ка, заходи! Ужинать будешь?
Нет, тётя Люба.
Надо, отрезала та и шмыгнула на кухню.
Комнатка досталась скромная: узкая кушетка, старый шкаф, из окна вид на кирпичную стену. Обои выцвели до какого-то унылого цвета, в былые годы голубого. На подоконнике три горшка герани, весело пустившей корни.
Катя уложила сумки, села на диван. Пружины заскрипели.
Чай будешь? крикнула с кухни тётя.
Буду, отозвалась Катя.
Вот тут, только тут, между облупленных стен и герани на подоконнике, она наконец расплакалась.
***
Потом было долгое и мутное время.
Просыпаешься утром и не очень понимаешь, зачем. Катя вставала часов в шесть, лежала, прислушивалась, как тётя Люба хлопочет с чайником, как в окне проскрипывает тормозами та редкая маршрутка. Шла умываться, резала хлеб к чаю, сидела на кухне, смотрела на ту же глухую кирпичную стену.
Тётя, слава Богу, не советовала, не пристыжала, не говорила: «ничего, всё будет», кормила борщом, на телевизор пульт давала и иногда по вечерам раскладывала карты:
Давай сыграем в дурака?
Играли практически молча.
Деньги у Кати были но мало. Сняла с «Сберовских» сбережений всё: сорок тысяча гривен. По местным ценам на месяц-полтора без роскоши, если считать каждую мелочь. Она и считала.
Работала последние годы бухгалтером в строительной конторе работёнка уцелела, трижды в неделю прорубалась на другой край города в офис, перебирала счета и отчёты, получала свои двадцать семь тысяч. На жизнь и за комнату тёте, хоть та и отказалась брать деньги, пока Катя не всучила конверт прямо на кухню и шмыгнула в комнату.
По вечерам было тяжелее всего. Мысли ходили по кругу: десять лет и что теперь? Завтраки, ужины, свои маленькие болезни, праздники, всё врозь? А он на меня глядел и пустоту только видел. Что ж, раз видел значит, так и было. Или он опустел первым. Или оба.
Иногда листала старые переписки, смотрела: вот фото с Кинбурнской косы, вот Илья держит за плечи, оба смеются в полный голос над чем? Уже и не вспомнить.
В такие вечера ложилась спать рано, прятавшись под одеяло как в нору.
Однажды тётя Люба заглянула на цыпочках в дверь:
Кать, спишь?
Нет.
Слышу, помолчала. Ты голодная, может?
Да нет.
Ну тогда спи. Пауза. Я своего-то тоже сама пинком выгнала, давно, тебя ещё не было. Думала, пропаду. Не пропала.
Щелчок двери.
Катя улыбнулась в темноте, подумав: почти пятьдесят и начинать заново. Как в двадцать.
***
В начале второго месяца тётя Люба попросила разобрать антресоль туда уже давным-давно никто не заглядывал, оттуда выпал целый ворох советского наследия: стопки журналов «Работница», коробки с пуговицами, флакончики с засохшей «Красной Москвой», ворох выцветших открыток.
Всё это Катя перебирала и вдруг нащупала на дне тяжёлую штуку, завёрнутую в простынку. Размотала а там швейная машинка! Чёрная, железная, с золотистым рисунком, латунная табличка «Чайка-142М».
Тёть Люба, гляньте! позвала Катя.
Та вышла с тряпкой на плече:
Вот это да, ещё бабушкина! Я про неё и забыла совсем, работает она, не помню.
Можно попробовать?
Конечно, пожалуйста, если сумеешь.
Катя перетащила её к себе, протёрла, нашла маслёнку, купила в хозмаге новое масло, смазала весь механизм, разобралась с челноком. Из старых запасов выкопала пару катушек, иглы, нашла ткань.
Сидела над ней часа три, вспоминая и потихоньку машинка ожила. Пока пошёл первый шов, Катя вдруг почувствовала, как по затёкшей руке проходило слабое, но очень живое покалывание.
Посмотрела: строчка ровная, аккуратная.
Что-то ожило внутри совсем крошечный уголок воспоминания.
***
В юности она постоянно шила из маминого платья делала юбку, из куска ситца собирала блузку, на соседке училась, как правильно кроить. Но институт, Илья, потом свадьба, потом быт и машинка ушла. Места мало, повседневная суета, да и кому она тогда была нужна.
И тут она впервые за долгое время снова что-то почувствовала. На другой день пошла на рынок, нашла недорогой серо-голубой штапель, принесла домой, к вечеру придумала фасон.
Кроила сама, боялась первый разрез делать, но руки вспомнили. Три вечера сидела за шитьём, никуда не спешила и мысли о прошлом словно отступали, оставляя место лёгкой тишине. С каждым швом, с каждым штрихом хотелось жить чуть больше.
Когда платье было готово, Катя пригладила ткань, примерила оно сидело идеально. Она посмотрела на себя в старом потускневшем зеркале из отражения глядела на неё не «мебель», не «пустое место», а взрослая женщина. Просто женщина, живая, настоящая.
Ну наконец, сказала тётя Люба, зайдя к ней. Вот это другое дело!
Катя улыбнулась впервые за много недель.
***
В субботу Катя вышла в этом платье за лекарством для тёти. Осенний воздух был хрустящим, тополя сбрасывали листья. В новом платье она шла легко и видела всё вокруг: кот на окне греется, на лавке бабушка вяжет, ребёнок суёт маму за руку к луже.
У аптеки оказалась маленькая кафешка заказала себе кофе, круассан почему бы не позволить себе лишнее время от времени.
За соседним столиком сидела серьёзная женщина с аккуратной стрижкой, внушительно выглядела. Через пару минут она повернулась к Кате:
Извините, правда не хочу показаться навязчивой, но у вас шикарное платье. Где взяли?
Сама сшила, скромно ответила Катя.
О! та засияла. Вы мастер?
Так, любитель. Раньше шила, сейчас вдруг вспомнила…
Женщина оказалась Валентиной Ивановной, работавшей когда-то технологом на швейной фабрике «Дружба». Через три недели юбилей, платье себе нигде не может найти. Её ли не выручить?
Катя растерялась, но согласилась: «Конечно, попробую».
***
Валя принесла дорогое красивое полотно, и Катя впервые шила вещи для другого человека так, чтобы всё было идеально не для себя, а для чужого важного дня. Ответственность повисла в воздухе, руки тряслись, но, когда Валя надела готовое платье и глянула в зеркало, первая улыбка та самая вернулась.
У Вали были знакомые, у тех ещё знакомые. И пошли заказы каждая со своими пожеланиями, своим приятным волнением. Потом были юбки, костюмы, потом учительница Мария Семёновна, потом молодка со свадьбой под Новый год
Через два месяца Катя поняла, что жилья с комнатёнкой уже мало, да и работы набралось столько, что можно брать помощницу. Стала искать помещение под мастерскую. Нашла старый особнячок в центре на Московской. Деньги собирала по крупицам, Валентина Ивановна дала в долг почти половину («Без процентов. Вернёте, когда получится! Вы свой человек») и Катя впервые за много лет не испугалась.
***
Открытие мастерской получилось скромное, но светлое. Первым делом Катя перевезла туда свою «Чайку» и поставила её на отдельный столик теперь она, как и хозяйка, обрела новый дом.
Тётя Люба зашла поглядеть, долго щупала зеркала и стеллаж с тканями, потом по-матерински поглядела на Катю:
Молодец, просто сказала она.
Катя протянула ей конверт: «За всё время, за комнату».
Да ну! тётя вздохнула. Ну ладно. Куплю себе холодильник новый, этот с войны ещё гудит.
Поехали вместе выбирать, засмеялась Катя. С меня доставка.
***
Перед Новым годом заказов стало многовато: платья, костюмы, шали, блузы. И каждый раз Катя ловила себя на мысли, что живёт своим делом.
В январе взяла помощницу Галку, швею из Нахичевани. Галка работала старательно, быстро всему училась, и Катя неожиданно ощутила удовольствие в обучении.
Вскоре от бухгалтерии в строительной фирме Катя отказалась. Окончательно. Теперь у неё были ученицы, группы по выходным те, кому хотелось попробовать себя в шитье.
Весной сняла небольшую квартирку недалеко от мастерской: однушка со светлой кухней и белыми стенами. «Свое» жильё. Пусть начала бояться пустоты по вечерам, но каждый раз, выпивая чай у окна, Катя понимала: у неё теперь есть свой угол.
***
В мае Катя встретила Илью.
Шла домой через сквер, вечер золотой, прозрачный. У сумок тяжелый ход закупка ткани, ярды кнопок и застёжек. Он тоже увидел её, кажется, немножко растерянно.
Кать, сказал он, когда расстояние стало рукопожатным.
Привет, Илюша.
Глаза у него были уставшие, не по-хорошему утомлённые, а так, как у людей, у которых что-то валится день за днём.
Ты хорошо выглядишь.
Спасибо.
Куда путь держишь?
Домой. Тут рядом квартира.
А можем поговорить?
Катя присела с ним на лавку. Он долго мялся, потом признался: «Та, ради которой ушёл, сбежала полгода назад сказал, я скучный, без амбиций» Катя слушала молча.
Он рассказал всё. И про работу, что контора развалилась, и про то, как теперь скучно ему с мамой старой, и что только теперь понял был неправ, ошибся.
Я был с тобой а не понимал, как мне повезло. Ты всё держала а я не замечал. И наговорил… он замолчал, сжав кулаки. Прости, если сможешь.
Катя поглядела на весенние берёзы напротив.
Не виноват ты, что разлюбил. Бывает. Но ты виноват, что ушёл так. Словом бил. Это ведь не просто больно, а унизительно.
Он только опустил голову.
Но знаешь что этим ты и помог. Вытолкнул, дал шанс. Я испугалась не на шутку, шла к тёте Любе с двумя сумками и котомкой мечтаний. Каждый вечер плакала а потом жизнь началась заново. Нашла машинку старую, вспомнила: шить люблю, шить могу. Сначала для себя, потом людям. Теперь у меня мастерская в центре. И это моё. Моё, понимаешь? Если бы не ты так бы и сидела, ничего про себя не узнала бы.
Он пытался что-то сказать, но Катя его мягко обрезала:
Не держу зла. Но и возвращаться не хочу. Я теперь сама по себе, по-настоящему.
Поговорили ещё о тёте Любе, о её новом холодильнике, о дураке за чаем по воскресеньям. Простые вещи.
Ты хороший человек, Катя, сказал он на прощание.
И ты не плохой, кивнула она. Просто не наше было счастье.
Катя подняла сумку весистую, как новая глава жизни, и пошла по дорожке под светлыми берёзами. Весна, хлеб с семечками в пакете, новый день впереди
***
Она возвращалась домой не торопясь. По пути купила свежий «Киевский» хлеб и баночку акациевого мёда у старушки, что торгует на углу.
Добрый вечер, пожелала она.
Добрый, дочка. Попробуй утром мёд сил наберёшься.
В квартире пахло только что выстиранным льном вчера шила занавески. Катя села выпить чаю, осторожно откусила ломтик хлеба с мёдом: вкус дом.
***
Утро было погожим.
Людмила Яковлевна, пенсионерка из соседнего двора, пришла за юбкой хотела строгую, чтобы и в театр, и к врачу. Катя сняла мерки, обсуждала выкройку, слушала истории из прошлой жизни клиентки: о том, как хочется вновь выглядеть красиво, даже в шестьдесят.
Всё верно, согласилась Катя, кладя тетрадку с мерками на стол. У окна маячила её «Чайка» сверкая золотым декором, символом того, как жизнь может раскрутиться после самого большого, страшного обнуления.
В мастерской было просторно и светло. Алёнка должна была прийти к десяти. Всё расписание как часы.
И Катя знала: теперь пустое место это не она. И уже не будет.
