«Ну что, если такая умная переведи!» усмехнулся директор, бросив мне, уборщице, контракт. А через неделю он уже собирал свои вещи.
Я, Катерина, смотрела на грязный след от ботинка, вытравленный на только что вымытой плитке. В горле стоял знакомый запах хлорки и дешёвого мыла. Мне было тридцать два, и последние пять лет моей жизни можно было измерить количеством вымытых лестничных пролётов и ведёр воды.
Смирнова, ты там уснула? голос директора завода «Электромаш» Григория Яковлевича прозвучал так резко, что будто пронзил меня насквозь. В переговорной через десять минут будут немцы. Не дай Бог, хоть пылинку заметят.
Я привычно выпрямилась. Я давно привыкла быть невидимой. Никто в этом здании не знал, что под синим рабочим халатом скрывается человек, который когда-то читала Гёте в оригинале и готовилась к профессии международного юриста. Жизнь рухнула в один день: у мамы случился инсульт, инвалидное кресло, счета за лечение, которые «съели» и квартиру, и мечты. Теперь моя немецкая, бывшая почти родной, хранится где-то глубоко, заслонённая графиками дежурств.
В переговорной было душно. На блестящем столе, который я полировала до блеска, лежала кожаная дорогая папка. Верхний лист был усыпан мелким немецким шрифтом, который я не слышала уже вечность.
«Vertrag über die Übertragung von Anteilen» буквы складывались в смысл. Я застыла, перечитывая строчку за строчкой. Это был не просто контракт, а приговор заводу. Григорий Яковлевич Котов выводил активы, оставляя инвесторам пустую оболочку и море долгов по зарплатам рабочих.
Ну что, Смирнова, знакомые буквы рассматриваешь? Котов вошёл в кабинет, медленно поправляя галстук. За ним шел главный инженер, Иван Сергеевич.
Я не успела отойти в сторону. Я подняла голову и вдруг снова, впервые за долгие годы, почувствовала ту самую гордость.
Здесь ошибка, Григорий Яковлевич. В пункте двенадцать. Немцы получают право контроля при малейшей задержке выплат. Вы подписываете бумагу, по которой вас через месяц выкинут даже не спросив.
Котов замер. Его лицо налилось красным. Он метнул взгляд на инженера, и вдруг в комнате зазвенел его злой, издевательский смешок.
Слышал, Иван Сергеевич? У нас тут не уборщица, а специалист по международному праву! Посмотри на неё! Халат весь в пятнах, ведро в руках, а советы даёт!
Он подошёл ко мне почти вплотную, пахнул на меня дорогим одеколоном и остатками коньяка.
Ну, раз такая умная переводи! фыркнул директор и кинул контракт передо мной на стол.
Давай, умница. Если завтра к восьми утра на моём столе не будет полного перевода с твоими «замечаниями» сдашь инвентарь и отправишься милостыню просить. Долго твоя мать на пустой каше протянет?
Инженер только отвёл глаза. Я молча подняла тяжёлую папку. Как и всё в моей жизни, она казалась слишком тяжелой.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Я сидела на маленькой кухне под тусклой лампой. Мама в соседней комнате тихо стонала во сне. Передо мной лежал контракт и мой старый студенческий словарь.
Я работала, будто одержимая. Каждую фразу, каждую юридическую хитрость разбирала по косточкам. Я видела, как Котов подставлял не только себя, но и сотни людей на заводе. Он прятал «мертвые» кредиты в отчетности.
Утром я отказалась от швабры. Надела единственное спасённое платье чёрное, строгого кроя, то самое, что берегла для поездки в соцслужбы.
К восьми ноль-ноль я вошла в кабинет Котова.
Вот перевод, Григорий Яковлевич. И мой совет: не подписывайте. Там есть пункт о личной ответственности руководителя всем имуществом.
Он даже глазами не повёл. Легко выдохнул дым дорогой сигареты:
Иди мой пол, консультант. Я тебя не уволил только потому, что завтра будет некому лестницу драить. Свободна.
На следующий день приехала делегация. Главный среди них господин Шнайдер, лицо каменное. Переговоры шли за закрытыми дверями, но я, протирая плинтуса у коридора, слышала, как голос Котова становился всё выше и пронзительнее.
Вдруг двери распахнулись. Из кабинета вышел Шнайдер, в руках те самые листы, что я переводила ночью.
Wer hat das geschrieben? спросил он, окидывая всех взглядом. Кто это написал?
Штатный переводчик, бледный парнишка, запнулся. Котов выскочил следом пунцовый, взмыленный.
Это ерунда, герр Шнайдер, это уборщица поиграла… Я её уволю!
Шнайдер остановил его жестом и подошёл ко мне, стоящей с тряпкой в руке.
Это вы? спросил он по-русски, с акцентом.
Я, ответила я на безупречном немецком. И, на вашем месте, я бы обратил внимание на аудит дебиторской задолженности в четвёртом приложении. Там не сходятся цифры.
Котов дёрнулся, покосился, будто собирается ударить, но Шнайдер схватил его за руку.
Хватит, холодно сказал немец. Мы и так подозревали обман. Этот разбор подтвердил худшее. Господин Котов, ваши юристы могут готовить грузовик бумаг. Вы не просто лишаетесь сделки. Вы теряете всё.
Он посмотрел на мои руки в трещинках, грубые от воды.
Нам нужен человек, который знает завод изнутри и понимает наше право. Мы вводим временную администрацию. Хотите работать с нами? Нужен честный юрист для аудита.
Я посмотрела на Котова. Он стоял, сжавшись у косяка двери, ничего уже не понимая. В его глазах не было власти только страх.
Я согласна, спокойно сказала я.
Прошла неделя. В кабинете директора тихо. Я сижу на том же месте, где неделю назад Котов разбрасывал контракты. На мне новый костюм купила на аванс.
В дверь осторожно постучали. Это Иван Сергеевич.
Екатерина Петровна, замялся он. Котов пришёл забрать свои вещи. Охрана без вас не пускает.
Я вышла в коридор. Котов стоял у лифта с картонной коробкой. В ней какие-то статуэтки, диплом в рамке и недопитая бутылка коньяка. Он будто постарел на десять лет; щетина поседела, дорогой пиджак повис мешком.
Он посмотрел на меня не зло, а с какой-то потерянной усталостью.
Перевела значит, тихо произнёс он. Довольна теперь?
Я просто хочу, чтобы завод работал, Григорий Яковлевич. Чтобы люди получали зарплату. А не вы премии за их счёт.
Я кивнула охране. Они разошлись. Котов вошёл в лифт, двери медленно закрылись, отрезая его от привычного ему мира.
Я вернулась в кабинет. Подошла к окну, посмотрела во двор. У входа стояла новая уборщица молоденькая, в таком же синем халате. Она неловко вела швабру по мрамору.
Я почувствовал, как что-то зажатоё внутри наконец отпустило. Ноги стали ватными, я тяжело опустился в кресло. Это не была победа; это было возвращение к себе.
Я набрал домашний номер.
Мам, это я. Всё хорошо. Завтра приедет настоящий врач из центра. Не волнуйся. Мы справимся. Больше на лекарства экономить не придётся.
Я положил трубку, посмотрел на стопку бумаг. Работы хватит всем. Но теперь это именно та работа, ради которой стоит жить.
Сегодня я понял: никогда нельзя позволять обстоятельствам заставить забыть, кто ты есть на самом деле.
