Полы сами себя не помоют
Люда, пока Серёжа на работе, за домом ты следить должна, строго сказала Галина Степановна. Полы ведь сами себя не помоют. И ужин кто будет готовить? Чего сидим, кого ждём?
Людмила медленно провела рукой по своему огромному животу. Семь месяцев, двойня, каждое утро борьба, чтобы просто подняться с кровати. Поясницу ломило так, что хотелось только лечь и не шевелиться до самых родов.
Галина Степановна, вы сами видите, какой у меня живот. Я еле по квартире хожу, держусь за стены, а вы мне про ужин говорите.
Свекровь махнула рукой, будто Людмила жаловалась на лёгкое недомогание.
Господи, Люда, беременна ты, а не больна. Я когда Серёжку носила, до последнего и стирала, и готовила, и картошку на даче копала. А ты лежишь целыми днями да стонешь. Притворяешься, Люда. Хочешь, чтобы тебя жалели и вокруг бегали.
Она ушла, оставив немытую чашку на столе и тяжелое, кислое чувство в душе, которое никак не проглотить.
Вечером Серёжа вернулся ближе к девяти: усталый, с помятыми глазами. Людмила дождалась, пока он поест, и села рядом на край дивана.
Серёжа, надо поговорить насчёт твоей мамы. Она каждый день приходит и отчёты мне устраивает, как в школе. Я еле хожу, а она требует, чтобы я пол мыла и щи варила. Поговори с ней, пожалуйста.
Сергей потёр переносицу и устало выдохнул. Но по глазам было видно лезть в это не хотелось.
Хорошо, Люд. Я поговорю. Обещаю.
Дни шли, а ничего не менялось. Галина Степановна всё так же приходила через день, строгим взглядом искала пыль, тяжело вздыхала над грязной тарелкой в раковине.
Через два месяца Людмила родила. Две дочки обе здоровые, голосистые, с крепкими ручками. Лиза и Таня. Когда их положили ей на грудь, мир исчез. Людмила рыдала от огромного счастья, которое почти не помещалось в сердце. Сергей влетел в палату, взял Лизу так, будто она фарфоровая, и губы у него дрожали.
Люда, это ведь наши девчонки…
Неделя в роддоме казалась сном вне реальности, где были только они четырёх. Потом Людмила вернулась домой. Сергей нёс одну малышку, она вторую. Притихли у порога детской, которую сами красили в нежный голубой, где собирали кроватки, вешали мобиль, раскладывали крошечные распашонки. Открыли дверь и застыли.
На одной из кроваток лежал фиолетовый халат с аккуратно вышитыми инициалами. Возле пеленального столика стоял открытый чемодан. Вторая кроватка придвинута к стене. На её месте раскладное кресло, в котором уже сидела Галина Степановна в домашнем платье, листая какой-то журнал.
Ну вот, приехали, беззаботно сказала свекровь, я тут пока обосновалась, чтобы помогать вам с девочками.
Людмила стояла, прижимая Лизу к себе. В голове шумело: чужой чемодан, халат, чужие вещи на полках. Свекровь заняла детскую так спокойно, будто имела на то полное право.
Людмила медленно обернулась к Сергею, который топтался в коридоре с Таней на руках.
Серёжа, это что было?
Люд, мама хочет помочь первое время, он бросил взгляд на плащ, дочек-то двое, ты одна днём, я на работе. Тяжело ведь будет.
Людмила сильнее прижала Лизу и покачала головой.
Я справлюсь, Серёжа. Мы ведь обсуждали это. Я сама справлюсь.
Галина Степановна уже стояла позади неё, бесшумно, будто тень.
Людочка, не глупи. У тебя двое новорождённых, сама после родов еле стоишь. Иди приляг, отдохни, а я пока девчонок уложу и накормлю. Всё будет хорошо.
Людмила хотела возразить, но усталость была такой, что говорить сил не осталось. Домой с двумя новорождёнными само испытание. Она кивнула, отдала Лизу свекрови и ушла в спальню, убеждая себя: это всего на пару дней, помощь не помешает.
Первые три дня действительно прошли спокойно. Галина Степановна вставала к девочкам ночью, давала Людмиле поспать, готовила завтраки, молча загружала стиральную машину. Людмила начала думать, что ошибалась: может, и правда, всё наладится? Но только Сергей ушёл на работу, как всё изменилось.
Свекровь перестала помогать и начала командовать. Людмила брала Таню на руки, чтобы покормить, и тут же над ней нависала свекровь: не так держишь, голову поддерживай, не мни ребёнка, дай подышать. Людмила пеленала Лизу Галина Степановна моментально перепелёнывала: «криво, ребёнок искривится». Людмила присаживалась передохнуть через пять минут из кухни: «Люда, посуда сама себя не помоет!»
День за днём, с утра до вечера, без паузы. Людмила не успевала закончить одно, как получала упрёк за другое. К дочкам свекровь подпускала всё реже, отбирала малышей с сухим: «дай, ты опять делаешь всё неправильно», и Людмила ловила себя на мысли: она боится при свекрови взять собственных детей на руки.
Неделя такой жизни вымотала её. К вечеру тряслись колени, мысли путались от недосыпа и бесконечного напряжения. В одну ночь Людмила дождалась, когда Галина Степановна уснула в детской, закрыла дверь в спальню и села на кровать рядом с Сергеем.
Серёжа, я больше не могу. Тихо, чтоб свекровь через стенку не услышала. Твоя мать не помогает, она меня изводит. Я не могу спокойно покормить дочку, чтобы она не лезла с указаниями. Не могу сесть на пять минут, чтобы не пришлось тут же убираться. Я у себя дома как горничная, и всё делаю не так.
Сергей молча смотрел в потолок.
Или она уезжает, Людмила сглотнула, или я забираю девочек и уезжаю сама.
Сергей приподнялся и уставился на Людмилу, будто она сказала нечто невероятное.
Люд, ну ты чего, мама ведь добра желает, просто она так воспитана… Может, стоит поговорить, общий язык найти? Всё-таки бабушка волнуется за внучек.
Людмила прижала ладони к лицу, стараясь не заплакать если начать сейчас, не остановится до утра. Всё это копилось месяцами: с той самой беременности, бесконечных «притворяешься» и «я в твоём возрасте и такое делала», и сейчас рвалось наружу волной.
Серёжа, я неделю не могу спокойно покормить своих детей. Она убрала ладони, слёзы катились по щекам. Я беру Таню, и мама сразу забирает. Я пеленаю Лизу перепелёнывает. Я боюсь подойти к собственным дочерям! Я их родила, Серёжа! А она обращается так, будто я прислуга на испытательном сроке.
Дверь в спальню скрипнула. В проёме появилась Галина Степановна тот самый фиолетовый халат, руки на груди, губы в тонкую линию.
Я всё слышу. Стены тонкие, медленно сказала она и посмотрела прямо на Людмилу. Стыдно тебе должно быть, Людмила. Я свой дом оставила, приехала в помощь, сплю в кресле в свои шестьдесят два. А ты истерики устраиваешь, сына против матери настраиваешь. Неблагодарная.
И вот в этот момент, наконец, что-то изменилось. Людмила увидела, как Сергей смотрит на свою мать, потом на неё вымотанную, всю в слезах, с пятном от молока на футболке, и выражение его лица вдруг дрогнуло. Он впервые увидел то, что Людмила так долго пыталась донести.
Мама, негромко сказал он, собирай вещи. Завтра с утра отвезу тебя домой.
Галина Степановна застыла, побелела.
Серёжа, ты серьёзно? Сына родного выгоняешь мать из-за этой
Мама, я серьёзно. Это наш дом, наши дети, моя жена. Мы сами разберёмся. Ты поможешь, если попросим, но жить будешь дома.
Галина Степановна до самой ночи хлопала дверями, собирая вещи, жаловалась на сына и невестку на всю квартиру, дважды выходила пить валерьянку, охая и причитая. Людмила сидела в спальне, кормила Лизу и уже плакала не от злости, а от огромного облегчения.
Утром Сергей погрузил чемодан в машину, отвёз мать домой и вернулся через два часа. Молча зашёл в детскую, взял Таню, которая как раз проснулась, и уложил её на плечо.
Справимся, Люда, сказал он, покачивая дочку. Вместе всё получится.
И всё получилось. Людмила нашла свой ритм, когда рядом не было никого, кто диктовал бы каждый шаг. Кормила девочек, когда они просили, пеленала, как ей удобно, и квартира перестала казаться чужой территорией по чьей-то милости. Сергей вставал к детям по ночам через раз и по выходным гулял с коляской, давая Людмиле пару часов тишины. Мир и покой вернулись не сразу, не в один день, но с каждым утром, когда Людмила шла к своим дочерям без страха он становился всё крепче.
