Полы сами себя не помоют
Алёнушка, пока Николай на службе, дом на тебе, с упрёком сказала Валентина Ивановна. Полы сами себя не отмоют. И кто обед готовить будет? Чего сидим, чего ждём?
Алена погладила ладонью огромный живот. Семь месяцев, двойняшки, с утра уже подвиг просто приподняться с постели. Поясница ныла так, что хотелось лечь и не двигаться до самых родов.
Валентина Ивановна, вы же видите, какой у меня живот. Я по квартире хожу вдоль стен, а вы про обед.
Свекровь махнула рукой, словно Алена жаловалась на пустяк.
Господи, Алёна, ты беременна, а не больна. Я когда Колю вынашивала, до последнего дня и варила, и стирала, и по огороду ходила. А ты царевна тут, только лежишь, ничего не делаешь. Притворяешься ты, Алёна. Просто хочешь, чтобы тебя жалели.
Она ушла на кухню, оставив немытую чашку и тяжёлый осадок на душе, который невозможно было проглотить.
Вечером Николай вернулся к восьми, усталый, с потемневшими глазами. Алена дождалась, пока он поест, и присела рядом.
Коля, поговори, пожалуйста, со своей мамой. Она каждый день приходит и учит меня как маленькую. Я с трудом хожу, а она требует чтобы я полы мыла и щи варила. Я уже не могу.
Николай потер переносицу, вздохнул. Но видно было, что лезть в этот разговор ему не хочется.
Хорошо, Алён. Поговорю, обещаю.
Шли дни, ничего не менялось. Валентина Ивановна по-прежнему появлялась через день, водила пальцем по полкам, искала пыль, тяжело вздыхала над немытой посудой.
Через два месяца Алена родила. Два мальчика оба здоровы, крепки, с розовыми кулачками. Гриша и Саша. Когда их положили ей на грудь, всё остальное исчезло. Алена лежала, прижимая к себе своих крошечных орущих сыновей и плакала от радости, разливающейся по душе. Николай приехал, взял Гришу на руки, как будто тот был фарфоровым, и у него задрожали губы.
Алён, это наши сыночки…
Неделя в роддоме прошла будто во сне существовали только они вчетвером. Потом Алена вернулась домой. Николай нёс одного малыша, она второго. Открыли дверь детской, которую вместе красили в светло-зелёный, собирали кровати, вешали мобили, складывали ползунки. Но на пороге Алена остановилась.
На одной кроватке лежал лиловый халат с вышитыми инициалами. Около пеленального столика раскрытый чемодан. Вторая кроватка отодвинута, рядом стояло раскладное кресло, на котором Валентина Ивановна листала журнал.
О, вы приехали, свекровь подняла глаза с невозмутимым лицом. Я тут устроилась, чтобы помогать вам с мальчиками.
Алена стояла в дверях, сжимая Гришу, и не могла прийти в себя. Чемодан, халат, чужие вещи на месте их детских пелёнок свекровь в их детской чувствовала себя как у себя дома.
Алена повернулась к Николаю, который в коридоре стоял с Сашей и прятал взгляд.
Коля, это что?
Алён, мама сказала, что поможет первую неделю, Николай бросил взгляд и снова отвёл в сторону. Их ведь двое, ты одна, мне на работу. Тяжело же будет.
Алена поудобнее устроила Гришу и качнула головой.
Я справлюсь. Мы обговаривали это, Коля. Сама справлюсь.
Валентина Ивановна уже стояла за её спиной, успев бесшумно выйти из комнаты.
Алёночка, не упрямься. У тебя двое новорождённых, ты после родов с трудом на ногах держишься. Полежи, отдохни, а я с ними все сделаю. Всё будет хорошо.
Алена хотела возразить, но усталость накрыла не осталось ни сил, ни слов. Она кивнула, передала Гришу свекрови и ушла в спальню, убеждая себя, что помощь дело пары дней.
Три дня всё было терпимо. Валентина Ивановна вставала к детям ночью, давала Алёне поспать, готовила завтраки, запускала стирку. Алена уже стала думать, что ошиблась, что материнский инстинкт свекрови спасает положение. Но стоило Николаю выйти на работу, квартира переменилась.
Валентина Ивановна перестала помогать начала командовать. Алена брала Сашу перекормить свекровь тут же вешалась над душой со словами: не так держишь, голову подержи, слишком прижала дай ребёнку дышать. Алена пеленала Гришу свекровь тут же разворачивала и пеленала по-своему: мол, перекосом, весь ребёнок скукожится. После кормления Алена садилась из кухни раздавался голос: Алёна, посуда сама себя не отмоет, хватит сидеть.
День за днём, без передышки. Стоило закончить одно, получала замечание за другое. К мальчикам подпускала всё реже, забирала их со словами: Дай сюда, опять не так делаешь. Алена ловила себя на мысли, что начинает бояться брать сыновей на глазах у свекрови.
Неделя такого и к вечеру тряслись руки, мысли путались от усталости. Однажды ночью, когда Валентина Ивановна заснула в детской, Алена закрыла дверь спальни и села рядом с Николаем.
Коля, я не выдержу так больше, прошептала Алена, чтобы скандал не слышала свекровь. Твоя мама меня измучила. Я не могу ни накормить ребёнка, ни присесть тут же бегать, мыть. В моём доме я как прислуга, которая всё делает не так.
Николай молча лежал, глядя в потолок.
Или она уезжает, наконец проглотила Алена своё решение, или я ухожу сама, забираю детей.
Николай сел на кровать, глядя так, будто она сказала что-то несусветное.
Алён, ну подожди. Мама же старается как лучше, просто по-другому воспитана. Может, попробовать поговорить, общий язык найти? Бабушка всё-таки, за внуков переживает.
Алена закрыла лицо ладонями. Слёзы текли сами копилось с самой беременности, с притворяешься и я в твой срок всё делала, и теперь прорывалось горячей волной.
Коля, я уже неделю без слёз не могу взять своих детей тут же забирает. Я укладываю Сашу, она перепеленывает. Я в своём доме боюсь подойти к сыновьям. Ты понимаешь? Я их родила, а меня за няньку держат.
Дверь заскрипела, и в проёме появилась Валентина Ивановна в лиловом халате, руки скрестила, губы поджала.
Я всё слышу, межу прочим. Стены ведь тонкие. Стыдно должно быть тебе, Алёна! Я свой дом оставила, приехала помогать, сплю на кресле а ты истерики устраиваешь и мужа против матери настраиваешь. Вот что ты неблагодарная.
И именно в этот момент что-то изменилось. Николай посмотрел на мать, затем на Алёну растрёпанную, с пятном на футболке, заплаканную жену и что-то в нём дрогнуло. Он наконец увидел то, о чём Алёна пыталась ему сказать всё это время.
Мама, сказал Николай, собирай вещи. Завтра я отвезу тебя домой.
Валентина Ивановна застыла в проёме, вытянулась, будто сын заговорил на иностранном языке.
Коленька, ты что, серьезно? Выгоняешь мать из-за неё?
Мам, я серьёзен. Это наш дом, наши дети, моя жена. Мы справимся сами. Помочь поможешь, когда попросим. Но жить ты будешь у себя.
Валентина Ивановна скандалила до полуночи: бросала вещи в чемодан, хлопала дверями, дважды бегала на кухню за корвалолом, причитала о неблагодарном сыне и разлучнице-невестке. Алена сидела в спальне, кормила Гришу и уже не от злости, а от облегчения плакала на душе становилось чуть светлее.
Утром Николай отвёз чемодан матери, вернулся через пару часов. Тихо вошёл в детскую, взял Сашу, который только проснулся и начал вертеться, уложил к себе на плечо.
Справимся, Алёнушка, сказал он, покачивая сына. Вместе справимся.
И действительно справились. Алена за несколько дней обрела свой ритм, когда никто не дышал в затылок и не командовал. Кормила мальчиков, как удобно ей, пеленала, не оглядываясь. Квартира перестала быть чужой теперь это был дом, её дом. Николай ночами вставал к детям, по выходным гулял с коляской, давая Алёне два часа просто тишины. Мир в квартире не наладился сразу, но каждое утро, когда Алена без страха шла к сыновьям, становился прочнее, надёжнее и теплее.
