Сегодня утром Агния ставит телефон на полную громкость, на всякий случай, хотя в глубине души ощущает: он не напишет. Это предчувствие, как нависшая гроза, тяжёлое и неизбежное, будто воздух густеет перед бурей. Но она всё равно включает звук. Надежда для неё будто старый шрам: болит, но не отпускает.
Агния собирает волосы в небрежный пучок, делая это с лёгкой тщательностью, чтобы выглядело естественно, но красиво. Она надевает тёмнозелёное пальто, то самое, в котором он однажды сказал, что она похожа на осенний лес. С тех пор она почти не носила его, но сегодня достаёт его из шкафа. Накладывает яркоалую помаду слишком броскую для утренней прогулки к аптечной сети на Тверской и к булочной у Арбатского моста.
В аптеке шумно: ктото хрипло кашляет в углу, ктото спорит о цене лекарств, ктото стоит, переминаясь с ноги на ногу. Пахнет травами и какимто резким ароматом медицинского спирта. Агния берёт витамины те, что он советовал три года назад, когда ещё вместе пили кофе по утрам. Она держит упаковку, разглядывая мелкий шрифт: срок годности до следующей осени, будто время в коробке считает свои последние дни.
В булочной всё, как обычно: парень с татуировкой на запястье за прилавком, запах свежего хлеба и корицы, тихая музыка из поношенного динамика. Агния покупает круассан с малиной тот самый, который он назвал «вкусом утра», улыбаясь и вытирая крошки с подбородка. Берёт два: один для чая дома, как раньше, когда всё было проще; второй просто так, чтобы был кусочек прошлого, который можно спрятать в карман.
Вернувшись в квартиру, она замирает. В комнате тяжёлая тишина, словно пыль, осевшая на старых книжных полках. Воздух кажется застывшим, будто боится пошевелиться. Телефон лежит на подоконнике экраном вниз, будто стыдится её взгляда. Ни сообщений, ни звонков. Мир проходит мимо, не замечая её, а она сама становится тенью, растворяющейся в сером свете утра.
Агния ставит чайник, медленно снимает пальто, будто боится нарушить тишину. Аккуратно ставит ботинки у двери, поправляет воротник на вешалке. Включает старое радио: диктор сообщает о пробках, затем о снегопаде, потом о выставке в местном музее. Голос звучит приглушённо, как изпод воды. Делает глоток слишком горячего чая, обжигающего горло, но проглатывает без морщин. Подходит к окну, прижимает лоб к холодному стеклу.
На улице падает мелкий, колючий снег, который оседает на зонты, шарфы, асфальт и сразу тает. Молодой отец в тёмном пальто поправляет шапку сыну, делая это бережно, с тем вниманием, которое приходит с годами. Пожилые люди идут, опираясь друг на друга, будто их руки срослись за десятилетия. Ктото спешит, скользя по обледеневшему тротуару, ктото смеётся, уткнувшись в телефон, ктото замер у витрины с новогодними гирляндами. Жизнь течёт шумно, живо, безразлично, мимо неё, как поезд, ускользнувший, пока она стоит на перроне, не решившись прыгнуть.
Он не написал.
Но Агния берёт веник и подметает пол, хотя пыли почти нет. Звонит тёте, слушает её рассказы о даче, соседе, новом рецепте пирога. Поливает старый кактус, внимательно проверяя, не пожелтел ли он. Записывается к врачу мелочь, которую откладывала месяцами. Проверяет квитанции: всё оплачено в рублях, ставит галочку в ежедневнике. Стирает плед, добавляя чуть больше ароматизатора, чтобы дом пах теплом, живой ароматикой.
Вечером зажигает свет во всех комнатах, не из страха перед тьмой, а потому что дом кажется живым окна светятся, отражаясь в влажном асфальте, будто шепчут: здесь ктото есть. Здесь есть жизнь.
Агния смотрит на своё отражение в стекле и думает: «Он не написал. Но я есть». Это не оправдание и не вызов, а тихая правда, как свеча, зажжённая не для когото, а для себя, чтобы помнить: ты всё ещё здесь.
