– Варвара, мне нужно с тобой поговорить.
Варвара Ильинична стояла у плиты и мешала борщ густой, тягучий, как расплавленный янтарь. Голос мужа звучал словно из-за снежной завесы тот самый, который был у него, когда случалась неприятность на работе или он боялся признаться в лишней трате гривен. В этом голосе смешалось желание признаться и виноватое упрямство.
– Говори, бросила она, не глядя на него и тщательно проверяя, не прилип ли ложкой лук ко дну кастрюли.
– Я ухожу. У меня другая.
Варвара отставила ложку, оглянулась через плечо. Григорий, натянувший твидовый пиджак (хотя в доме его никогда не носил), стоял в дверях кухни, будто собирался не объявить новость, а зачитать приговор.
– Давно? сухо спросила она.
– Восемь месяцев.
– Ну и пусть.
Он будто ждал чего-то большего крика, грохота разбитой посуды, слёз. Переминался с ноги на ногу.
– Варя, я не хочу, чтобы мы разошлись врагами. Ты для меня всегда была ну, крепкий тыл, надёжная стена. Я это ценю.
Варвара уставилась на него взгляд тяжёлый и спокойный, как у человека, пытающегося понять, кто вдруг оставил на подоконнике чужой черевик.
– Тыл, значит, тихо подчеркнула она. Ладно. Будешь борщ?
– Что?
– Борщ сварился. Кушать будешь?
Григорий замедлил движение глаз, растерялся совершенно.
– Нет я нет, Варя, ты вообще поняла, что я сказал?
– Поняла. К другой уходишь. Восемь месяцев. Тыл. Не будешь кушать.
Она достала чистую тарелку, налила себе борща, присела к столу.
Григорий постоял ещё немного, а потом ушёл собирать вещи в спальню скрипел ящиками, сминая пакеты. Варвара ела борщ густой, с кислой капустой, такой, каким тридцать лет нравился Григорию.
Сделав большой глоток, отложила ложку. Вдохнула вернула ложку в руки, доела до конца.
***
Григорию Андреевичу было пятьдесят шесть худой, подтянутый, среднего возраста шеф в транспортной фирме в Днепре, подкрашивавший виски дорогим шампунем, что отрицал перед всеми, даже перед Варварой. Жена с двадцати семи лет двадцать восемь лет с Варей, сын Павел, который теперь работал в Харькове и звонил по воскресеньям.
Алеся Петровна работала у них в конторе менеджером. Двадцать девять, длинные чёрные волосы, говорила «вау» на любое удивление миру: ресторан, новый смартфон, то, как Григорий, почти щёлкнув пальцами, решал проволочки с транспортом. Это ему льстило.
Варвара Ильинична, пятьдесят три, главный бухгалтер в городской больнице Запорожья. Мельчавая, волосы уже с серебром, прекрасно считала «на лету» и читала по две-три книги на месяц. Варила борщ, который хвалили во всём квартале. Дом, работа, всё шло привычной чередой, и никого не удивляло, что она не ждала благодарностей.
Обычный город Запорожье: не малый и не большой, где у каждого свои люди в пределах района, один модный ТРЦ, знакомые кафе, трёхкомнатная на четвёртом этаже кирпичной девятиэтажки. Шторы Варвара шила сама нужный цвет не найти в лавке.
Когда муж ушёл, она ещё долго сидела на кухне. За окном тошнился октябрьский дождь. Потом поднялась, убрала посуду, легла в кровать.
Первые три дня она будто утонула. На работе отчёты, вопросы «у тебя всё хорошо?», на которые отвечала с таким видом, что никто и не пытался заглядывать глубже. По вечерам квартира делалась такой громко тихой, что слышно было собственные шаги. Не плакала у неё внутри была только тяжёлая вата, как после сильной щипучей боли, когда мозг отказывается понимать.
На четвёртый день позвонила подруга Дарина.
– Варя, говорят правда?
– Правда.
– Боже ж мой Варя, правда, как ты?
– Нормально.
– Не ври мне. Тридцать лет подруги, я же тебя знаю.
Варвара помолчала.
– Дара, вот что странно: давно не знаю, что он думает. Жили рядом и не знала. Самое тяжёлое, наверное.
Дарина молчала, потом сказала несмело:
– Может, поговорить с ним? Вдруг оно ещё
– Не стоит, ровно ответила Варвара. Просто проговариваю для себя.
Она не сказала даже подруге, что когда он объявил об уходе, первым чувством была не боль а усталость, будто с плеч сняли старый мешок. Потом уже пришло стыдное облегчение.
На пятый день сняла со стены большое свадебное фото: он в тёмном костюме, она в белом, оба с глазами нараспашку. Спрятала в шкафу, не ломая, не роняя. На стене осталось будто озарение светлое пятно.
Варвара долго смотрела на него. Потом набрала номер магазина «Затишок дому».
***
Ремонт пошёл по-украински: что может сама, остальное мастера. Новые обои слоновая кость, взамен прежних зелёных в полоску, шторы теперь пестрые, с крупным узором, которых Григорий невзлюбил бы. Диван у окна, а не по-старому.
Через две недели позвонил Павел:
– Мама, ты как?
– Да вот ковыряюсь в ремонте.
– В ремонте?! удивился он.
– Обои клею, зборку делаю.
– Мама всё ли у тебя хорошо?
– Всё. Сама удивляюсь, как хорошо. Отец твой с тобой говорил?
– Да, говорил.
– Пусть звонит он твой отец. Нам не помешает. На Новый год приедешь?
– Конечно. А ты, мама ну, не тяжело тебе одной?
Взгляд Варвары скользнул по свежей комнате, по светлым стенам, узорчатым шторам, на гривенник дивану.
– Нет, Павлуша, мне не тяжело. Честно.
В ноябре, разбирая антресоли в поисках зимних носков, она натыкается на коробку забытую, пыльную, с клубками, спицами, недовязанными кофточками. Пятнадцать лет назад Григорий попросил убрать, чтобы не мешалось. Варвара убрала, сдержанно.
Открыла коробку. Долго вглядывалась. Потом взяла спицы, села на новый диван у окна. За окном первый снег, рассыпчатый, как манная крупа, неуловимый.
Пальцы вспомнили сами.
***
В начале декабря Ирина Матвеевна из отдела планирования заметила на шее у Варвары Ильиничны вязаный шарф:
– Ты сама его вязала? Ажурно, как у художника!
– Сама Руки вспоминают.
– Варя, а мне свяжешь? Я тебе пряжу принесу, заплачу, словом.
– Брось, ну что ты
– Нет, Варя! Очень хочу!
Вот так случился первый заказ, почти случайно. А за декабрь и январь Варвара связала три шапки, два шарфа, рукавички и пару свитеров. Брала недорого так, символически, всё равно гривны падали в копилку отдельно от зарплаты, как награда за вечернее спокойствие с клубком в окне.
Дарина, зайдя на чай, провела взглядом по новому интерьеру и коробке с пряжей.
– Совсем другая ты стала.
– В каком смысле?
– Не знаю. Спокойная. Думала, уйдёшь в депрессию, а ты
– И не ушла, пожала плечами Варвара.
– Григорий звонил?
– В ноябре, спросил, где доки на авто. Я объяснила, больше не звонил.
– Ну и хорошо, сказала Дарина.
Они замолчали, Дарина держала чашку обеими руками, как всегда при раздумьях.
– Ты злишься на него?
Варвара подумала честно.
– Нет. Обида была, ушла. Он просто человек, который выбрал так. Теперь у меня свой путь.
– Как не сойти с ума после предательства мужа тебе книгу надо написать, прыснула Дарина.
– Ещё напишу! впервые за много месяцев рассмеялась Варвара, не из вежливости, а от души.
***
Алеся оказалась девушкой, у которой было много светлых черт, но не быт.
Григорий понял это не сразу: вначале кафе, поездки, соблазн новизны, восхищённые глаза. Заселились в арендованную квартиру на окраине Днепра, и тут началось.
Алеся не готовила не потому что не умела, а считала лишним. Зачем, если еда приходит за сто гривен? Вещи лежали всюду: стул, пол, край ванны. Для Григория, привыкшего к порядку, это стало кошмаром. Деньги таяли о накоплениях речь шла трудно, спор каждый месяц. Вдобавок подруги Алеси, визит которых заканчивался визгом, вином и немытым стеклом.
В феврале Григорий позвонил Варваре:
– Как ты?
– Хорошо, Гриша.
– Прости, что не звонил
– Всё нормально.
Пауза.
– Где гарантия на холодильник? В сервис несу.
– В зелёной папке, в шкафу, третья полка.
– Ты папку не брала?
– Нет, твоя.
– Спасибо.
Она смотрела в окно, где мартовский снег впитывал тёплую воду и обещал весну. В руках вязался серо-голубой свитер для себя.
***
К середине марта шепнули начальник отдела уходит на пенсию, место освобождается. Главврач Любовь Константиновна позвала поговорить:
– Варвара Ильинична, почему раньше не просились выше?
– Семья Считала, что новое мне ни к чему.
– А теперь?
– Теперь другие обстоятельства.
– Понимаю и сочувствую.
– Лучше скажите, что надо к новой должности.
– Всё знаете. Только заявление напишите.
В тот же вечер Варвара топала домой пешком мимо луж с радужными пленками, остро чувствуя прохладу мартовского ветра, впервые за долгое время замечая такие детали.
Жизнь продолжается, подумала она. Мысль банальная, зато верная.
***
В апреле Григорий вернулся не предупредив, просто позвонил в дверь.
Стоял на площадке, помятый, под глазами синевато. Куртка та, что она ему выбрала.
– Можно войти?
– Зачем?
– Варя поговорить.
Оглядел обновлённую комнату: стены, шторы, переставленную мебель.
– Ты ремонт сделала Хорошо вышло.
Молчит. Она ставит чайник, садиться.
– Как ты?
– Хорошо. Повысили.
– Ты заслуживала, виновато.
– Давно.
Повисает пауза.
– Варя, у меня с Алесей сложно. Не то, что плохо, но не так, как думал. Я думал смогу вернуться. Ты всегда прощала.
– Прощать не значит принимать обратно.
– Можно вернуться?
– Нет.
– Почему?
– Потому что не хочу.
Он смотрел удивленно, по-детски.
– Варя, ты же одна.
– И впервые за много лет мне спокойно. Страшно было представить жизнь без тебя, оказалось вместительнее стала.
– А что мне делать теперь?
– Это твоя дорога.
– Ты развод оформляешь?
– Да, уже почти.
В дверях он оглянулся:
– Ты изменилась.
– Нет, просто ты наконец увидел меня.
Дверь закрылась. За окном привычный гомон Запорожья, машины, смех во дворе, апрель. Варвара открыла окно: пахло сырой землёй и распускающимися листьями тополей.
***
Один раз увидела Сергея Ивановича на собрании жильцов. Он только въехал на шестой этаж после продажи дачи: дети разлетелись, разменял дом на уют. Хмурый, худой, спокойный. Работал инженером, проектировал мосты. Вдовый три года.
Говорил чётко: надо починить крышу в подъезде, иначе вода весной будет литься на голову. Управдом кивал.
Встретились ближе в лифте в мае Варвара несла тяжёлую сумку с пряжей, угол бил по двери.
– Помочь?
– Справлюсь.
– Всё равно легче будет, если поможешь.
Она усмехнулась, дала нести.
В коридоре:
– Вяжете?
– Да. А что?
– У меня пряжа от жены осталась, заберите, если надо.
Пряжа была отличная, изящная, матками.
Потом разговорились: он заходил на чай, обсуждали книги, город, иногда просто молчали вместе. Он слушал, не перебивая. Ей это нравилось.
В июне Варвара связала Сергею шарф. Серый, из той самой пряжи.
– Сейчас лето
– К осени будет.
– Хорошая работа.
Он принял как должное, не хвастая и не жеманничая. Было приятно.
***
В июле оформила заявление на развод. Григорий не спорил, шарил глазами в офисе нотариуса устало. Она пришла в платье, купленном в мае впервые яркое, не чёрное.
– Как ты? спросил он.
– Хорошо.
– Алеся к родителям уехала в Запорожье.
– Понятно.
– Я теперь один.
Она посмотрела спокойно.
– Научишься и без меня.
– Думаешь?
– Уверена.
Расселись по разным направлениям.
Варвара пошла на рынок, купила килограмм черешни, стоя ела её на солнце, мелкие косточки складывала в бумажный пакетик.
***
В августе Сергей пригласил в кино без суеты.
– Старую комедию крутят в парке, хочешь?
– Хочу.
Сидели на деревянных лавках, смеялись. После гуляли по аллеям, поделилась, как вязание стало новым делом.
– Продолжайте, сказал он. Душа там, где руки работают.
– Как с шарфом?
– Отличный шарф и ещё лучше дело.
Потом добавил:
– Я не спешу, и ты кажется, тоже.
– Да.
– Тогда всё правильно.
Без слов поняли друг друга.
***
В сентябре Дарина заявилась в гости и застала Варвару за вязанием у окна. По квартире плыл запах кофе. Рядом лежали клубки трёх оттенков синего, ноутбук бликовал открытыми заказами.
– Ты страницу завела?
– Дочка соседки помогла: фото, цены всё по уму. За лето двадцать три заказа.
– Варя, ты серьёзно?
– Да, и удивительно интересно.
Дарина уселась.
– Год назад кто бы подумал
– Никто. Даже я.
– А сосед твой, Серёжка
– А что Серёжка?
– Да просто ты когда о нём светлеешь.
Варвара улыбнулась спицам.
– Мне спокойно с ним. Спокойно вот и всё.
– И не надо объяснять, понимающе сказала Дарина.
Пили кофе. Болтали о внуках Дарины, о ценах на рынках, новом ремонте в поликлинике. Ничего особенного, просто две женщины за чашкой кофе, как в любой украинский сентябрь.
За окном Запорожье парило жёлтой листвой, детвора гоняла мячи во дворе, мальчик катил велосипед вдоль луж, заглядываясь в асфальт.
Варвара взяла новый клубок предстояла шапка с переплётами, срок через две недели. Успеет.
Пальцы заскользили по нитке, спицы начали привычный, умиротворяющий танец. За окном осень качала листья, дождь говорил: всё начинается заново.
