Декабрьская вьюга накрыла Харьков плотным покрывалом, таким, что даже троллейбусы, обычно рычащие по Проспекту Науки до позднего вечера, замерли в покое. Небо похолодело до свинцового, а ветер пронзал пуховики и фуфайки, будто мстя за что-то личное каждому, кто осмеливался ступить на улицу. Один за другим гасли вывески на магазинах, и только в окошках старого района начинал теплить свет. Я брёл домой, оставляя позади ремонтную мастерскую на Григоровского Шлях, которую пришлось закрыть пораньше клиенты сегодня предпочли тепло дома бешеному морозу. Тяжёлые ботинки хрустели по свежему инею, а этот звук казался слишком громким в опустевшем городе.
Я, Илья Красов, пора бы привыкнуть, что на меня смотрят настороженно. В два метра роста, в потёртой кожаной куртке, чей рукав зашит поверх старого лоскута, от меня шарахаются, как от ночной истории, которой дети пугают себя перед сном. Особенно здесь, в районе, где каждого знают в лицо, и слухи живут дольше памяти. Когда-то это мне даже льстило: страх почти что власть, а власть залог выживания. Но тот мой, прежний, Илья, погиб там, где остались мотоклуб, чужие долги и больше не нужная жестокость. Здесь, в тесном городе на востоке Украины, никто не задает лишних вопросов, пока ты в срок ремонтируешь машины и оплачиваешь коммуналку гривной.
Мне хотелось скорее попасть домой, но срезать путь можно было только по узкому двору за кафе и аптекой. Мимо мусорных баков и скользких, обледеневших луж, пахнущих минувшим пирожками вперемешку с сыростью. Я поднял воротник повыше и вдруг почувствовал что-то здесь не так. Не мысль, а чистый инстинкт. Как в юности, когда жизнь болела по коже быстрее, чем по разуму.
И услышал её.
Сначала это почти растворилось в том свисте, что гнал снег с крыши. Но это был человеческий, детский плач, и мольба, будто заученная от страха:
Дядя, не надо… Пожалуйста, не трогайте нас.
Я сбавил шаг, чуть не проскользил по снегу в темноте между баков увидел худенькую девочку лет восьми. Она прижимала к груди младенца в тонком одеяле бессмысленном доспехе против февральской злобы. Щёки у неё покраснели от холода и слёз, взгляд стал не просто испуганным на таких смотрят люди, для которых жалость уже не очевидна.
Я помню такой взгляд на войне, в клубе, в подворотнях. Не детский взгляд взрослый, потерявший веру во что-либо, кроме инстинкта.
Я не причиню вам зла, выдавил я, опускаясь рядом. Держал ладони на виду, неспешно, чтобы не быть похожим на угрозу, как учили когда-то на переговорах, где гордость никого не спасала.
Девочка дрожала сильнее, но только сильнее вжимала малыша к себе. Его маленькие пальчики так цеплялись за её курточку, будто понимали только она ещё может дать им шанс.
Я Илья, тихо сказал я ей. Вам холодно. Я просто хочу помочь.
Не отдавайте его! дрожащим голосом, едва слышно, ответила она.
Кому? спросил я, но нутром уже знал.
Плохим людям, с отчаянием прошептала девочка. Мама сказала, они вернутся.
Младший брат захныкал громче, усталость уступала голоду и холоду. Я снял свою куртку протянул на снегу, не подходя близко, как что-то святое, не требуя за это ни слова, ни шага.
После долгой паузы она кивнула.
Я Настя. А его зовут Глеб, наконец представилась она.
Я не стал ничего суетливо обещать, просто ждал, когда она осмелеет, а под лютым ветром и сугробами чувствовал: если уйду сейчас предам их судьбе.
Я осторожно взял Глеба, когда у Насти отнялись силы. Он тут же утих рядом с моей грудью. Настя сначала колебалась, но потом взялась за мою руку неуверенно, но решительно, потому что страх не отменяет ответственности, если жизнь заставила тебя взрослеть быстро.
Я плечом распахнул дверь ближайшей кофейни. Тёплый свет, запах свежеиспечённых булочек, удивление в глазах официантки всё это встретило нас как долгожданное чудо. Люди притихли видят: бородатый парень с татуировками несёт малышей прямо из пурги.
Первая спохватилась Маргарита Степановна наша неизменная официантка, что за два года работы знала каждого в лицо и глазу.
Господи, детки… уже стелила одеяло, уже подносила какао. Настя, наконец, позволила себе рухнуть на стул, дрожащими руками сжимая кружку, а Глеб жадно пил подогретое молоко. Я наблюдал за ними молча чувствовал, как в эту ночь всё стало иначе, и назад дороги не будет.
Они спали у меня на диване, закутанные в чужие пледы. Я не сомкнул глаз. Дом стоял тихо, но внутри меня прошлое било набатом.
Утром я нашёл в рюкзаке Насти письмо выписка из столичной наркологической клиники: женщина по имени Марина Ланская… Я не слышал это имя много лет, но всё же не забыл: когда-то она была девчонкой возле байкерского клуба, с разбитыми мечтами и волчьими глазами.
Она была их матерью.
И она ушла.
Органы опеки нагрянули быстро говорили мягко, смотрели холодно. Кто-то пробил мою прошлую связь с клубом «Железные Волки», и в их глазах я снова превратился из мастера в угрозу.
Здесь им ничего не грозит, сказал я твёрдо. Настя стояла за моей спиной, вцепившись в мой свитер.
Через три дня явилась Марина не раскаявшаяся, не трезвая, а отчаянная, злая, выкрикивала на всю улицу, что я украл у неё детей. Пришли полиция, работники службы Настя плакала, Глеб кричал, а я стоял, заслоняя их собой.
Но никто не ожидал, что Настя вдруг выйдет вперёд. Говорила тихо, но так, что не перебить.
Она нас бросила. Она выбрала свои таблетки. Он выбрал нас.
Молчали все.
Суд тянулся месяцами. Слушали свидетелей, читали характеристики: Маргарита рассказывала, как Настя стала другой уверенной, спокойной. Врачи отмечали, что Глеб прибавил в весе и перестал бояться посторонних.
Марина не прошла последний тест, исчезла. В суде осталась лишь её пустота и наши с Настей документы, и судья впервые в истории города выносит решение: навсегда передать Настю и Глеба во временную опеку мне не родному, а единственно настоящему.
Я вышел из зала, крепко держа Настю за руку, с Глебом на плечах, который заливался смехом на морозном воздухе. Люди смотрели не на байкера.
Люди видели отца.
А где-то вдалеке, среди ветра и снежной пыли, растворялся старый, лживый страх: будто опасность всегда видна по лицу.
Урок жизни
Иногда этот мир пугает детей неверными образами. Доброта не всегда тихая и ласковая, а спасение приходит не чистым и правильным, а через поступки кто ты, за кого готов стоять, даже если это стоит всего, что у тебя осталось.
