Та зима была как нарочно затеянная забавная месть, которую придумали злые облака на окраину Конотопа. Мороз не щадил ни домов, ни воробьев, и даже тени деревьев казались застывшими в ледяном испуге. Люди запирались в хатах, а потомкам досталась только белая, как мел, улица бесконечная и тихая.
Но среди ночи, когда ветер выл словно кто-то без вести, старый ловчий Фёдор, прозванный на селе Козаком, с лисьим хитрющим глазом внезапно отправился в лес. Странное и липкое, как холодная сметана, беспокойство толкало его или, может, зов из подсознания, навязавшего сон без начала и конца.
На изгибе дороги, среди угрюмых сосен в урочище Старая Берёза месте, где даже собаки не желают лаять, а люди путаются в мыслях и воспоминаниях, Фёдору вдруг послышались завывания, будто сам лес простужен. Он увидел, как на измахренном стволе лежит что-то светлое чуть не солнечный зайчик, промелькнувший в мороз. Но нет, это была окровавленная снежная волчица, примотанная ржавой проволокой к чёрному сучку, а возле лап у неё ёжились шестеро щенков, словно маленькие лоскутья ночного неба.
Не ловчая удача то была, не случайность, а злобное мастерство местного изверга, которого звали Бойко, но всюду за глаза величали Палачем.
Фёдор знaл: шагни к волчице, и тело найдут только весной, да если найдут. Но по снежному следу он все же подошёл ближе. Вытянул финку не для расправы, а чтобы срезать петлю. Перед ним был не зверь, а заледеневшая обида материнское безмолвие и гнев до костей. Волчица встретила его отблеском льда в глазах, но не дёрнулась, лишь оголила клыки. Фёдор снял рукавицы, показал ей ладони, растревоженные точно хлебные поля после ветра. «Полегче, дивчина. Я не враг тебе. Я нить, что тебя развяжет», зашептал он так неплотно, как во сне, где слова липнут к небу.
С неба, будто в насмешку, вдруг обвалилась тяжёлая ветка, и Фёдор, не думая, прикрыл собой волчат. Волчица, освободившись от укуса проволоки, не впилась ему в глотку, а только лизнула виски, как если бы знала все его мысли. Странная сделка заключилась молча.
Фёдор, скрипя поясницей, собрал волчицу и детвору на простую санку вроде сита из сна, не совсем настоящую, и потащил их к своей забытой Бахмутской избе. С этого момента одиночество стало прошлым.
Таяние сердца
В доме Фёдора поселилась неразбериха: снег на полах, крошки жизни в каждом углу. Приехала ветеринарка Оксана изломанная временем, с характером точь-в-точь как камень у дороги. Она зашила волчице раны, а имя дала ей Ирма. Но их дом не был заповедником счастья Тишка, самый крохотный щенок, вдруг замер, и стекляшки дыхания в нём погасли.
«Поздно», сказала Оксана. Но Фёдор не слушал этот сон: большими ладонями начал кружить жизнь внутри малыша, вдохнув в него свою зимнюю душу. Пауза была бесконечной, и вдруг судорожный вздох. Тишка остался, будто вернулся из-за черты старого зеркала. С того дня ни один угол не был ему родным, кроме старого валенка охотника.
Все думали, опасность ушла. Щенки превращали дом в разбросанный сон, а Ирма ревностно стерегла Фёдора, словно домашняя собака. Но сны не бывают безопасными. Палач Бойко понял, что его злая шутка не удалась. Сначала над хатой зажужжал дрон, а позже, под зеркальной луной, в дом волкнул сонный газ.
Цена крови
Очнувшись, Фёдор ощутил тяжесть в голове пуще сумерек, в сердце холоднее сугробы. Тишки нигде не было, а на столе лежала бумажка, прибитая ножом: «Живым пацана хочешь приводи волчицу. Шахта в Харькове. Опоздаешь похороны». Время вдруг стало узким коридором, и шагать по нему приходилось босиком.
«Это ловушка», сухо бросил Фёдор, стирая привычную сдержанность с лица. Он вытащил из сундука древний маскхалат, обмазал щеки золой, а под мышкой прижал арбалет призрак войны в тёмной избе.
Ирма хромая стала рядом; она знала, что всё это больше, чем просто обмен. Оксана, наплевав на угрозы, пошла следом, не забыв прихватить аптечку и голос, в котором пряталась весна.
Ночная расплата
Шахта встретила их фарами и вооружённой стражей. Фёдор с Ирмой прокрались с подветренной стороны, словно сон в чужой квартире. Ждали старика, а явился сон про месть.
Тетива щёлкнула, стрелa с усыпляющим жалом обошла сторожа молча, как разлитая лужа. Пути были открыты: Фёдор ворвался туда, где Бойко держал Тишку в клетке. Палач поднял ружье но выстрела не было.
Белая молния Ирмы бросилась из темноты, сбила Бойко, и прижала к земле, не убивая, а просто смотря так, будто возвращала долг за всю боль. Одно мгновение и тот стал седым, как роса на кладбище. Тут вбежала Оксана, вызвала полицию, а Фёдор обнял Тишку, прижимая к груди с такой нежностью, будто держал солнышко.
Конец, как ступенька к новому сну
Весть о случившемся прошла по всему краю. Бойко и его помощники получили сроки, а Ирму и щенков, благодаря хлопотам Оксаны, оформили как «волкособов» и оставили на квартире у Фёдора теперь их дом был как остров среди ледяного моря.
Фёдор не знал больше одиночества: у ног его укладывалась спать огромная белая волчица, а на коленях грелся дремлющий Тишка. Сны в этом доме стали другими. Там семья не всегда родня по крови. Это те, кто идёт за тобой даже сквозь снежный беспамятный ад.