Ты опять опоздала с работы? с ядом в голосе выкрикнул он, даже не дав ей снять заснеженные сапоги. Я всё понял.
Марина замерла на пороге, рука с усилием вцепилась в ледяную ручку двери. В квартире было тяжело дышать: густой запах жареной картошки перемешивался с нарастающей тревогой, будто кто-то затопил старую сталинку воспоминаниями о ссорах. Уже три недели этот дух не выветривался въелся в каждую складку вещей, в волосы, застрял в гортани. Она едва заметно выдохнула, стараясь не показать, как дрожат кисти, и посмотрела на мужа.
Вадим стоял у дверей кухни, руки скрещены на груди, полосатый домашний халат был распахнут, под ним мятый свитер. Его лицо, знакомое ей с первой студенческой зимы, теперь стало холодным и чужим. Взгляд острый, как нож зимой на остановке.
Вадик, ты ведь знаешь метро встало, на Садовом пробки ужасные она попыталась начать оправдываться, с трудом отличая собственный голос от шума ветра за окном. Полвечера снег лил, автобусы не шли
Да не ври! он глухо ударил ладонью по стене, так что от штукатурки посыпалась пыль. Сказки для первоклашек не надо, Мариш. Пробки? В такое время? Твои сказки для несмышленых.
Он сделал шаг Марина почти влипла спиной в вешалку, ощутив сквозь пальто ледяную трубу.
Я звонил твоей Марии Аркадьевне в шесть пятнадцать. Охрана сказала, ты ушла в пять. Где ж ты была эти три с половиной часа?
В животе у Марины заныло, тяжело, липко, как бывает после долгой зимней слякоти. Раньше она умела врать мелочам, чтобы сгладить углы. Но теперь эта ложь была чужой, огромной, приглушалась только страхом.
Заходила в аптеку, потом к маме ей нужны были таблетки она уткнулась взглядом в сапог, щёлкнув тугой молнией. Пальцы онемели молния не поддавалась.
К маме? хмыкнул Вадим. Я только что разговаривал с ней. Она говорит, ты у них неделю не появляешься.
Тишина нависла над коридором, глухая, как январская ночь на окраине Москвы. Марина распрямилась, осознав, что больше некуда оправдываться. Крах ощутимый, ледяной, как январские лужи под ботинками. Она устала. Устала настолько, что каждый вечер был как поле боя, каждая вибрация телефона новый приступ страха.
Ты ведь нашла кого-то, да? голос Вадима стал хриплым, от его тона Марине стало страшнее, чем от крика. Любовник? Новый коллега? Или тот твой однокурсник, про которого ты вспоминала недавно?
Он подошёл почти вплотную, пахнет табаком, хоть бросил курить пять лет назад, когда у его отца случился инфаркт.
Вадим, я У меня никого нет. Пожалуйста, поверь мне.
Верить? он схватил её за плечи, резким движением встряхнул. Посмотри на себя! Худая стала, глаза в пол, телефон под паролем, холодная, как лед! Так ведут себя только те, у кого на уме чужая постель. Но знаешь, что больше всего раздражает?
Слёзы прожигали ей веки, беспомощно набухая.
Самое отвратительное ты уже перестала даже делать вид, что тебе дорога семья! Ты приходишь в дом, как на каторгу. Тебе плевать на меня, на дом. Одна ложь!
Это неправда, прошептала она. Я всё для нас для семьи.
Для семьи ты кувыркаешься где-то за спиной? процедил он сквозь зубы.
Не говори так! вырвалось неожиданно громко. Не смеешь! Ты ничего не знаешь!
В этот момент из соседней комнаты несмело показался их сын Семён. Девятнадцать лет, но лицо подростка, заострённое, с черными кругами под глазами, губы искусаны. Он выглядел растеряно и жалко.
Мама, пап Не шумите, прошу тихо пискнул он.
Вадим развернулся:
Иди в свою комнату! Не мешайся. Это дела взрослых. Или ты тоже в курсе, где твоя мать пропадает?
Семён бросил на мать испуганный взгляд и захлопнул дверь. Щёлкнул замок.
Давай прямо, Марин, ледяным голосом произнёс Вадим. Последний раз спрашиваю: кто он?
Марина сжала веки. Мелькнуло всё тёмный асфальт, слепящий свет фар, крошечная фигурка в розовой куртке Тяжёлый глухой удар. И крик Семёна его голос, сорванный, истерический, три недели назад, когда он влетел в их квартиру посреди ночи.
«Мама! Я не хотел, она сама! Мам, не вызывай полицию, меня посадят, мам, папа убьёт, мам, спаси!»
И она спасла. Правда, ей казалось, спасла.
Никого нет, Вадим, твёрдо сказала она, открыв глаза. Я просто вымоталась. На работе сокращение, меня вот-вот уволят, боялась сказать тебе, чтобы не нервировать.
Вадим молча разжал пальцы, скривился.
Врёшь. Я нашёл чек. Вчера, у тебя в пальто, когда в химчистку собирал. Чек из ломбарда. Ты сдала мой подарок тот золотой браслет на юбилей.
Марина пошатнулась. Господи, чек! Она всё забыла в суете, беготне
Любовнику деньги нужны? вдруг усмехнулся Вадим.
Нет, это на лечение сотрудницы, у неё рак, мы всем офисом собираем
Через ломбард? перебил он. Кончай. Собирай вещи и уходи из дома. К маме, к подруге, мне всё равно. Сегодня ты здесь не остаёшься. Я подумаю, разводиться или дать тебе покаяться.
Вадим, ночь слабо произнесла она.
Уходи! так крикнул, что фарфор в шкафу дрогнул.
Это был финал. Если она останется, всё разлетится. Семён не выдержит скажет. Тогда рухнет всё, что она три недели держала на хрупких плечах.
Она молча взяла сумку с конвертом не с деньгами, а с фотографиями, принесёнными сегодня, и, не сняв сапог, вышла в тёмный подъезд.
Дверь захлопнулась за ней. Она осталась одна. В кармане зажужжал телефон.
«Завтра последний срок. Иначе следователь. Пусть сын готовит передачку».
Марина опустилась на ступеньки, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить соседей.
Метель кусала лицо. Она шла по заснеженному проспекту без цели. Ни к маме, ни к подруге Вадим всё проверит. Одна дорога: круглосуточное кафе на Павелецком, ночевать за подгоревшим чайником и облезлым столом.
Села в дальнем углу, заказала чай. На экране телефона семья: все они, счастливые, прошлым летом в Геленджике. Семён улыбается, обнимает Вадима. Вадим смотрит на неё с таким теплом
Всё рассыпалось за одну ночь.
Она вспомнила, как это случилось. Семён взял отцовскую «Ладу Гранту» без спроса, захотел «покатать» девочку. Ни прав, только летние выезды в деревню. Вадим был на смене. Семён вернулся белый, с глазами до неба, разбитая фара.
Слёзы, истерика: «Я не хотел, мам темно было поселок, она выскочила, я испугался я я уехал»
Она поняла: решение надо принять за секунду. Мать сработала. Она знала: если муж узнает, сдаст в полицию, ни единого шанса на пощаду. Принципиальный. Врач-реаниматолог. Для него закон на первом месте.
Марина спрятала машину, велела сыну молчать. На следующее утро разыскала отца девочки.
Николай.
Через знакомых в ДПС, под предлогом «свидетели хотим помочь». Обычная московская хрущёвка, запах водки и лука.
Она почти сразу сдалась. Не смогла врать. Рассказала всё. Предложила деньги, лишь бы сын не сел.
Николай слушал молча, потом назвал сумму: огромную, невыполнимую. «На всё, сказал. Памятник. Перевезу мать в деревню. И чтобы твой сын боялся каждую ночь, пока не отдадите всё».
Теперь она в кафе. С браслетом в залоге, с проданным пальто, долгами во всех банках, и денег мало.
Всю следующую утреню бегала по ломбардам, перекрестилась в микрозаймах, ноутбук занесла под залог, у одноклассницы заняла: «Операция, всё очень срочно».
К вечеру необходимая сумма: две сотни тысяч рублей. Конверт коричневый, пухлый.
Звонила Вадиму сбросил. Писала Семёну: «Всё будет хорошо. Папа не узнает». Молчание.
Марина добралась до старой пятиэтажки на краю Люблино. Лестница, пахнущая мокрой кошкой. Николай сам открыл дверь.
Бардак. Чемодан не до конца собран. На столе рюмка, пустой взгляд.
Принесла? прокуренным голосом.
Да. Вот. Как договаривались. Вы забираете заявление уезжаете.
Он взвесил конверт на ладони.
Думаешь, этими бумажками дырку в душе зашьёшь?
Я не думаю я просто спасаю сына. Вы обещали.
Обещал он бросил конверт обратно. Но мне мало.
Дрожь пробежала по спине.
Как это Мало?
Я вчера твоего мужа видел. Хорошая машина, шуба у него классная. А ты мне копейки тащишь.
Вы не понимаете, он ничего не знает! Мы всё, что можем, собрали.
Вот пусть узнает! Николай сжал кулаки. Моя девочка под снегом, твой сынишка дома, а ты мне звонишь? Смешно!
Марина сложила руки.
Я найду больше, умоляю продам машину Дайте срок!
Никаких сроков! он зажал её запястье. Или ты сейчас мужу позвонишь, или я следователю.
Вдруг по коридору раздались тяжёлые шаги. В дверь вошёл Вадим.
Он был бел как стена, в руке телефон с открытой геолокацией.
Я знал, глухо произнёс, «Семейный доступ» работает. Забыла выключить, Мариша.
Посмотрел на Николая, на конверт.
Сколько стоит ночь с моей женой?
Марина резко выдернула руку.
Вадим, это не
Молчи! Я наблюдал, как ты заходила к этому бомжу! Коллега? Начальник? Смешно! Даже иного ожидал.
Николай захохотал. Громко, надсадно.
Любовник? прошипел он. Она меня покупает, дурачок.
Что ты несёшь? взорвлся Вадим.
Николай всучил ему фотографию девочка с чёрной лентой на портрете.
Узнаёшь?
Вадим взял фото, долго смотрел. Понял. Лицо стало смертельно серым.
Это та девочка три недели назад, авария в Заречье про водителя молчали.
Вот и спроси свою жену, кто был за рулём, Николай с мстительной злостью.
В комнате стало тихо. Вадим не шевелился, смотрел на Марину, будто впервые встречал.
Марина? Машину ты на ремонт отвезла? Аккумулятор, сказала, сел
Марина рухнула на колени.
Прости Это Семён он взял ключи это Вадим, он же наш сын!
Вадим не кричал. Просто стоял и смотрел. У него каждый день смерть он врач, но сейчас смерть коснулась его дома.
Семён? хрипло спросил он. Наш сын?
Несчастный случай! ДТП… завыла Марина.
Он сбежал бросил её одну на дороге, вмешался Николай. Если бы вы вызвали «скорую», может, жива бы была.
Вадим схватился за косяк.
Ты знала, тихо сказал жене. Три недели ты молчала.
Я его защищала! Я мать! Я хотела Не могла же
Купить чужую дочь за двести тысяч? Вадим глянул на конверт.
Я только страдания хотел от вас, тихо сказал Николай. Деньги мне не нужны. Я хочу, чтобы ваш сын сел.
Вадим подошёл к столу, взял конверт, уронил его на грязный пол.
Забери свои деньги. Я не покупаю свою честь, прошептал он.
Он поднял Марину с пола.
Вставай. Мы идём домой.
Вадим, прошу
Молчи. Молчи пока я не скажу, или не знаю что с собой сделаю.
Шли домой молча. За рулём Вадим перестраивался резко, нарушал всегда спокойный, теперь почти не узнаваемый. Марина стискивала руки, боясь глянуть в его глаза.
Дома. Семён за столом, чашка с чаем не тронута.
Пап? Мама?.. дрогнувший голос.
Вадим подошёл к нему.
Одевайся, Семён.
К-куда?.. Семён взглянул на мать, та просто плакала, прислонившись к стене.
В отделение. В полицию, глухо сказал Вадим.
У парня подкосились ноги.
Нет! Папа, прошу! Мама договорилась! Пап, я
Мама договорилась? Вадим зло улыбнулся. Мама отправила тебя в самый ад. Три недели жил под страхом смерти, ел, играл. А ты сам не хочешь стать человеком?
Я каждую ночь её вижу, закричал Семён. Я не живу, я дохну внутри, пап!
Вадим тряхнул сына.
Девочке не было страшно умирать одной? А её отцу жить без неё?
Марина бросилась к ним.
Он ещё ребёнок, Вадим!
Он взрослый! выкрикнул муж. Совершил преступление, и мать прикрыла. А ты, с горечью на Марию, ты сделала меня дураком в собственном доме, прикрыв правду грязью.
Я боялась, что ты его сдашь! в отчаянии выкрикнула Марина.
Я бы сдал. Только был бы рядом, боролся бы вместе. За условный срок, за чистоту имени. А теперь мы просто трусы.
Семён опустился на пол.
Вадим сел рядом.
Посмотри на меня, сынок. Если мы не пойдём, этот страх тебя погубит. Ты всю жизнь будешь бояться каждым днём. Хочешь так?
Семён вытер слёзы.
Я не смогу иначе, пап.
Тогда пошли. Я с тобой. Вдвоём.
Парень молча встал, с робкой решимостью.
Вадим повернулся к жене.
Ты оставайся.
Я с вами! Марина кинулась к пальто.
Нет, твёрдо остановил её Вадим. Своё ты сделала. Попыталась купить его душу. Теперь попробую я её вернуть.
Ты простишь меня? прошептала она, и понимала, что его ответ убьёт её навсегда.
Вадим смотрел, долго, как будто запоминал прошлое.
Измену бы простил слабость. Но предательство три недели смотрел, как я мучаюсь и молчала. Видела, как я схожу с ума и знал, и ничего.
Он распахнул дверь, Семён вышел первым.
Я не знаю, смогу ли я жить так дальше
Дверь громко закрылась.
Марина осталась одна в тихой квартире. На полу чек из ломбарда.
Она подошла к окну. В свете жёлтых Москворецких фонарей двое шли по снегу высокий и сутулый, не касаясь, но вместе.
Марина прижалась лбом к стеклу. Правда вышла наружу страшнее любой измены. Она лишила семью не только прошлого, но и будущего. Но там, внизу, отец и сын шли спасать друг друга честно, без лжи.
Она сползла по стене и впервые за всё время заплакала не от страха, а от ощущения, что вернуться уже нельзя. Суды будут, сроки возможны Но настоящий приговор был вынесен пять минут назад, здесь, в их доме. Апелляции не подлежит.
