Старик тяжело опустился на холодную лавочку в парке возле старого клуба. В дрожащих руках он сжимал потрёпанные перчатки, а взгляд беспокойно скользил по лицам прохожих, будто выискивал кого-то. Мимо шла невысокая пожилая женщина с аккуратно собранными седыми волосами и сумкой через плечо. Увидев её, старик приподнялся и тихо позвал:
— Анна… Анна Семёновна… Подожди.
Женщина остановилась, прищурилась и, разглядев в морщинистом лице когда-то статного мужчины знакомые черты, сжала губы:
— Вот это встреча. Ты как здесь оказался, Петров?
— Я… хотел поговорить. Попросить прощения. Объяснить…
— Объяснить? — голос Анны Семёновны задрожал. — Спустя сорок лет? Думаешь, у меня память дырявая? Что я забыла?
— Я просто хочу… чтобы ты… чтобы она услышала. Пусть даже не простит. Я всё понимаю. Просто… перед смертью хочется хоть раз увидеть свою дочь. Чтобы знала, что у неё был отец. Что я есть.
Анна Семёновна замолчала, потом, сжав кулаки, прошептала:
— Я ей никогда не говорила, кто её отец. Для неё ты — пустое место. Но будь готов: реакция может быть разной.
— Я буду здесь завтра. Если она решит прийти… я дождусь.
Когда-то Николай Петров был первым парнем в рабочем посёлке под Рязанью. Высокий, с горящими глазами и лукавой улыбкой, он ухаживал за юной Анной красиво: встречал после смены, носил полевые цветы, заставлял ревновать рассказами о «фабричных девчонках, что так и норовят закрутить роман». Она долго сомневалась, но сдалась — и полюбила.
Но всё рухнуло в один миг. Николай внезапно пропал. А через несколько месяцев Анна узнала — женился. На дочери местного лавочника. Богатая, с домом от отца, с твёрдым будущим. Удобно. А Анна осталась одна. И вскоре поняла, что носит ребёнка.
Она никому ничего не сказала. Родила дочь — Лизу — и жила дальше. Отец Лизы не объявлялся. Не спрашивал. А она гордо несла своё материнство, не жалуясь, не унижаясь, просто оставаясь сильной.
У Николая жизнь не задалась. Жена оказалась бесплодной. Часто болела. Дом был полон тяжёлой тишины. Он бродил по улицам, ловил взглядом детей, высматривая родные черты. Кто-то из старых друзей проболтался, и Николай понял: Лиза — его.
Но годы шли. Лиза выросла, вышла замуж, родила сына. Отца на свадьбу не звали. Он пытался злиться, искать виноватых, но в конце концов оставался один — сам себе палач.
На следующий день Анна Семёновна пришла. Не одна. Рядом шла женщина лет тридцати, стройная, с гордой осанкой. Это была Лиза.
Николай вскочил, будто помолодел на десять лет. Глаза его блестели. Он робко подошёл:
— Лиза… Я… твой отец. Я виноват. Я не стою даже рядом с тобой, но… спасибо, что пришла.
Лиза молчала. Смотрела пристально. В её глазах не было ненависти. Только усталость и настороженность. Они пошли к ней домой.
Квартира была светлая, уютная. На стенах — фотографии, в воздухе пахло пирогами. Николай сидел на краешке стула, пил чай и бормотал что-то невнятное, лишь бы скрыть неловкость. А Лиза смотрела на него, как на человека, которого всю жизнь знала лишь по слухам.
— Если вам что-то нужно… лекарства, деньги, — вдруг сказала она, — скажите.
— Нет… спасибо, — он опустил глаза. — Я ведь за всю жизнь… ничем не помог. Даже копейки не дал.
Вошел мальчик — внук. Лиза представила:
— Это твой внук. Дедушка Коля.
Ребёнок что-то пробормотал, убежал к бабушке, и они вышли во двор. Остались вдвоём.
— Я… хочу оставить тебе свой дом. В деревне. Небольшой, но крепкий.
— Спасибо, но нам не нужно, — тихо ответила Лиза. — Не обижайтесь, но это лишнее.
Николай понял. Встал, поблагодарил за чай, попросил фото внука. И ушёл. Муж Лизы предложил подвезти его до деревни. Всю дорогу Николай молчал, сжимая в руках фотографию. И плакал.
Когда он вернулся в свою старую избу под Зарайском, разжал ладонь и увидел на обратной стороне надпись:
«Папе. От Лизы».
И лишь тогда он почувствовал: прощение, возможно, уже началось. Вот только времени, чтобы это ощутить сполна, у него почти не осталось…
